Город Брежнев полностью

Ледяной ветер лизнул пальцы, горячий сунулся в бока. Их словно выдернули, а вместо них вкачали по облаку незнакомой, дурной какой-то боли. Это лейтенант умело двинул мне по почкам.

Я осел на каменный пол, пытаясь вдохнуть, задавить боль руками или зацепиться за что-нибудь надежное ногами. Боль была как смерть, неудобная и равнодушная. Она занимала весь мир, но почему-то не мешала слышать лейтенанта, который говорил страшным голосом:

– Довыделывался, с-сопляк? Великолепная, блядь, пятерка и в рот. Ты у меня кровью срать будешь, зубами закусывать. Ты серьезно думаешь, что самый крутой и умный, да? Да у меня тут уркаганы синие петь учатся через десять минут, а уж щенки типа тебя, это самое, хором исполняют. И имей в виду, что я это слабенько и любя. И ты сейчас жопу свою поднимешь и быстренько мне расскажешь, с кем был и кто… Товарищ капитан!

Я с трудом повернулся на звук мягко прикрытой двери и быстро проморгался, чтобы смахнуть слезы с ресниц. Все равно все было размазанным и горьким, как сквозь смоченный бензином полиэтилен, но толстую фигуру я разглядел – и мрачно обрадовался. Сейчас он этому гаду устроит за рукоприкладство. Как вовремя-то вошел.

– Ильин, у тебя уборщица новая, что ли? Что ж ты тряпку ей нормальную… Вообще, смотри, эксплуатация детского труда не поощряется.

– Да не, Виктор Гарифович, это не уборщица, это такой правильный пацан из семнадцатого, своих не сдает вообще.

– Ух ты, молодец. Давно не сдает?

– Да минут двадцать уже.

– Серьезно, – сказал капитан с уважением, подошел ко мне и шаркнул подошвой по полу, будто для замаха; я дернулся, пытаясь прикрыть голову.

Капитан не пнул, а чуть нагнулся и участливо заговорил:

– Сынок, ты чего тут прилег-то? Болит, да, аж скрючило чего-то? Съел чего-то не то, вот и скрючило. То есть ты поосторожнее, в рот что попало не бери. Ты ж правильный пацан. У нас тут все правильные. Неправильные дома сидят. А правильные вот тут поют как петухи. И в рот берут. Знаешь, что такое петухи? Можем объяснить. Александр Петрович, у нас эти орлы сидят еще? Вот. Значит, юноша, слушай. Если петь не начнешь, отправим тебя на ночь в предзак, там такие орлы сидят – один, значит, по сто семнадцатой идет, второй – вообще сто двадцать первая. Знаешь, что такое мужеложство? Есть шанс узнать. Хочешь?

Меня затрясло, я старался не плакать – хотя слезы текли сами. Не от страха. Не от боли уже. От обиды, облома и всеобщего предательства.

Весь мир меня предал. Друзья сунули в мордобой и убежали, выучка Витальтолича не помогла, доблесть на допросе губила по-черному, а милиция не берегла, а добивала.

Как тот котенок из «Юного литейщика», который в туалетное очко упал. Лежу теперь весь в говне, а дядьки вокруг брезгливо, с жалостью даже прикидывают, как утопить половчее.

– Ну, потек, – сказал капитан с удовольствием. – Ильин, то есть сэкономил я тебе вечерок, зови сержанта, наверное, набело записывать…

– Простите, мне сказали, капитан Хамадишин здесь… Артур? Ты чего на полу?

– Так, гражданин, куда без стука? Вышли отсюда немедленно! – скомандовал капитан, оборачиваясь к двери, в которой стояла знакомая фигура.

– Витальтолич! – каркнул я дерганым голосом – так, что горлу и вискам больно стало.

– Артур, все нормально уже, – сказал Витальтолич, медленно входя в кабинет. Он опять был причесанным и в темном костюме под серым пальто. – Все уже кончилось, сейчас домой пойдем. Садись на стул.

Я завозился, подтягивая к себе стул, а капитан устало спросил:

– В-вы куда без вызова-то, молодой человек?

– А я по вызову, к вам. Соловьев с чугунолитейного, я вам звонил насчет повестки.

– Слышь, тебе что сказали… – начал Ильин, угрожающе двинувшись к Витальтоличу, и я застыл, поняв, что лейтенант сейчас ляжет, может навсегда, потому что Витальтолич уронил рассеянный взгляд ему на квадрат локтей-колен, как учил делать перед атакой. Но капитан сказал:

– Ильин, отставить. Соловьев, вам же на завтра… А, то есть вы в командировку завтра, вы звонили. Ладно, выйдите на минутку, мы тут закончим.

– Виталий Анатольевич, – прошептал я, и он на миг сжал кулаки, потерпи, мол, а ментам сказал:

– Встречное предложение: переговорим в коридоре. Мальчик тут посидит, в себя придет.

– Я сказал… – начал капитан, но Витальтолич перебил:

– Или я могу «скорую» сюда вызвать, мальчику явно помощь нужна. Или не «скорую» могу, а Пал Никанорычу позвонить, он сказал, в любое время.

Капитан сделал приглашающий жест и сказал:

– Ильин, за мной. Пойдем-пойдем, молодой человек.

Лейтенант посмотрел на меня и сказал: «Артур, значит», но послушался. Они вышли, плотно прикрыв дверь. Я, подышав, вытер, как мог, слезы, уцепился за стул и встал. Ноги вроде держали.

Я постоял, прислушиваясь. Витальтолич что-то говорил в коридоре – негромко и равномерно, так, что доносились совсем отдельные слова, типа «райком», «партийный контроль» и «отец», конечно. Отцом пугает, как будто им можно кого-то напугать. Он сам всего боится, подумал я, огляделся и харкнул на лист с моими данными и, видимо, показаниями. Хорошо попал. Еще сморкнуться или поссать можно, но сил не было.