— Что, велико искушение? — хохотнул писатель, и глаза его заблестели, точно их промыло слезой. — А если нельзя устраивать разборок, то, хотя бы постараться понять: что такое вытворил Павел, что потребуется вмешательство самого Иисуса, для исправления его дел? А? Мой друг? Опустите наставления левитам, и устав для судей общества. Что там дальше?
— Об очищении водой, о субботе, как соблюдать её по закону. И устав поселения городов Израиля, и правила, как следует отделять чистоту от нечисти, и учение о святом и мирском.
— О правосудии…
— Есть. «О правосудии». — Сказал Антон, находя нужную страницу текста в ноутбуке.
— Правосудие всякому, кто отвергает Первых и Последних Аронидов.
— Это было сказано Павлу лично:
— Тем, кто принимали скверну в своё сердце и поступали в строптивости сердца своего. Нет им удела в доме Учения!
— Дом Учения — Эзотерическая школа Кумрана «Дамаск», центр полготовки Делателей Закона — ессеев.
— Каков суд их товарищам, — читал Антон, — тем, которые отвратились вместе с людьми насмешки, так и они будут судимы, ибо говорили непутное о праведных законах и презрели Завет и договор, которые установили в земле Дамаска, — читал Антон.
— А это — Новый Завет! И не будет им и их родам удела в доме Учения! И со дня кончины Наставника общины…
— Йакова, — сказал писатель, — брата Иисуса, Первосвященника Иерусалимского Храма. — Антон кивнул, и продолжил читать:
— До конца всех людей войны, — прочёл он и посмотрел на писателя, а тот пожал плечами, и спросил:
— Люди войны? Дети Тьмы, слуги Велиала, киттим. Те, кеми окружил себя Савл, — сказал Антон.
— Те, кого призвал на помощь первосвященник Анания.
Игорь Брониславович сидел неподвижно, и что творилось в душе у него, одному Богу было известно. Когда же он заговорил, Антон был крайне удивлен его словам.
— Антон, неужели ты не понимаешь? То, чем мы сейчас занимаемся, называется подтасовкой.
— Учитель! — Попытался возразить Антон, но писатель перебил его.
— Согласись, — мягко сказал он, — здесь сказано «Лжец», а не Павел.
— Учитель, вы ведь сами назвали лжеца по имени.
— Неужели?
— Представьте себе.
— Уверяю тебя, ты сам это сделаешь в другой раз, и даже не заметишь. И, Антоша, у меня к тебе большая просьба. Не называй меня больше учителем, — он развёл руками, — как друга прошу.
Антон понимающе кивнул, и молча ткнул пальцем в компьютер. Писатель прочёл:
— И покаявшиеся в преступлении… покаявшиеся в умерщвлении Йакова, хранили Завет Божий, тогда как Павел настаивал на своём.
Сердце заныло и застучало с перебоями. Писатель прислушался к голосу Антона. Он не понимал смысла, он просто слушал слова, произносимые учеником.
— Внемлет… Бог… их словам… и услышит… и будет… написана… памятная книга… ради богобоязненных… ради почитающих Его имя… пока не откроется… восстанет… спасение… справедливость… для богобоязненных…
— Пусть принесут воды, — заплетающимся языком произнёс писатель, и Женька подбежала к нему с бутылкой воды и упаковкой таблеток.
— Сердечные, — сказала она. — Мама положила в дорогу.
— Спасибо маме, — сказал Игорь Брониславович, и проглотил таблетку. Он был бледен, но не переставал улыбаться.
— Антон, позови врача! — Сказала властно Женька.
— Это совершенно излишне. — Как можно спокойней сказал писатель. — Никаких врачей. Ваш муж — лучший из них, а ваша мама снабдила вас всеми необходимыми медикаментами, чтобы не отрываться на пустяки.
— Пустяки? Сердце это не пустяки!
— Женечка, прошу вас, поверьте мне. Я прекрасно себя чувствую, а в компании с вами — мне просто не реально умереть. — Писатель протянул Женьке ладонь, и она положила в неё свою.
— Так что там у нас? — Спросил он Антона, а Женька, развела руками, встала и ушла курить.
— Антон, тебе не страшно? — Неожиданно спросил писатель
— Страшно, учитель, но… интересно.
— Страшно, но интересно? Мне тоже всё это страшно интересно.
— Тогда продолжим?
— Обязательно!
****
А тем временем, Сашка Бубен бродил по Храму Гроба Господня в Иерусалиме, в поисках русской группы. Внезапно он увидел полноватого мужчину с усами и очень живыми глазами на несколько флегматичном лице, не терпящем никаких перемен. Одет он был, как клерк, или официальное лицо. Рядом с ним была переводчица. Она решала с режиссёром и оператором возникшую проблему.
— Он будет говорить на иврите, — говорила переводчица, представляя группе мужчину, — это принципиально для нашего министерства. А вообще, он говорит на арабском, английском, немецком, испанском и русском. Но, повторяю, говорить он будет на иврите, а я перевожу на русский.
Сашка приблизился поближе.
— Кто он такой? — спросил он у мужчины с кинокамерой на плече. — Кого снимаете?
— Хранитель ключей храма.
— Да ну!
— Вот тебе и «да ну!».
— Круто! — Показал большой палец Бубен, а оператор согласно кивнул.
— А ничего, если я за вами похожу, послушаю? При случае, могу и тыл прикрыть.
— Проходи, тебя туда не пропустят. — Сказал оператор…
— А я, где пропустят.
— Где пропустят — походи. Не жалко. Только долго всё это будет происходить.
— А я никуда не спешу.
— Ну, и ладно.
