Я писал уже Иде Исаковне, что мне удалось побывать в колхозах. Против станции было гороховое поле. Посреди гороха были расставлены — на ножках — корытца с патокой для привлечения бабочек и отвлечения их от гороха. В горохе же стояли крест и шест с красной звездой — под крестом закопаны 500 деникинцев, а под шестом — 2000 красноармейцев. В райисполкоме я получал лошадей. Приходили раскулаченные и просили, чтобы им выдали корову. — Подавайте заявление, — говорила секретарша и подмигивала мне на них. — Какие у хозяйства должны быть признаки, чтобы получить обратно часть скота? — спрашивали они канцелярским слогом. — Этого вам не нужно знать, — говорила секретарша, — достаточно, что председатель сельсовета знает. — И опять подмигивала мне: — Захотели, чтобы им сказали признаки! — Явилась председательница сельсовета в армяке и туфлях: — Можно взять у Батюшки дом, который он отдает даром под ясли? — Нельзя, — не разрешила секретарша. — Что это за подачки от попов? — А председательнице все-таки хотелось получить поповский дом. — Заведующая яслями говорила, это можно, — мялась она. — Заведующая яслями не знает Линии, — сказала секретарша. — Что она прошла? — двухнедельные курсы, только и всего.
Председателя колхоза не оказалось дома. У него в избе ползали по земляному полу дети с выпачканными чем-то черным физиономиями. На нарах, черными подошвами вперед, валялись две босые бабы. — Опять нагадила, — вскочила председательша и, подскочив к девчонке, привела в порядок пол, насыпав на него земли. — Идите в сельсовет, — сказала она, — председатель там на пленуме.
На сельсоветском пленуме, когда я пришел, обсуждались четыре акта ревизионной комиссии при каком-то, я не разобрал, уполномоченном. Все акты — одной и той же ревизии. По одному недоставало 126 рублей, по другому — 104, по третьему — 93, по четвертому — 52 рубля. — Это колыбель для воспитания растратчиков, — воскликнул председатель сельсовета и ударил себя в грудь. — Да он все говорил: постойте, я найду какие-нибудь документики, — оправдывалась председательница ревизионной комиссии, учительница.
О Населении я узнал, что с начала уборки до зимы оно не моется (не моет лица, рук и ног; остальные принадлежности вообще никогда не моются, ибо бань нет), потому что нет расчета — все равно опять запачкаешься. Вечером я видел поэтическую сцену на завалинке: молодые люди собрались над книжкой — Лермонтов с картинками. — Калашников, — рассказывал хозяин книги, — вызвал его на кулачную дуэль, и царь велел его повесить. Вот стоит палач с ножом, а он прощается с своими братьями: здоровые они какие, здоровей его. — Охота тебе, — проходя, остановилась учительница, неудачная председательница ревизионной комиссии, — читать! — Кому ж и читать, если не мне? — ответил он. В избе трещали два сверчка и хрюкали подсвинки.
Один колхоз мне подвернулся кулацкий. Дома были с деревянными полами, крыши — не соломенные, председатель с страшно тонким обхождением. — Вот наша культура, — вводя меня в дом. Все было очень чисто вымыто — под Вознесенье. — И хотят нас поравнять с этими дикарями. Как, скажите, — с интересом спросил он, — дальнейшая политика будет к развитию колхозов или к прекращению? — К развитию, — степенно ответил я, и он взмахнул рукой: — Довольно! Больше ничего не надо! — Отвозил меня молоденький колхозник. — Мы одни по всему сельсовету не разбежались из колхоза, — сообщил он: — нам спокойнее в колхозе: восьмерых у нас хотели раскулачивать, едва отстали.
Много и другого поучительного было, так что, если бы все описать (как кончается Евангелие Иоанна), то весь мир не мог бы вместить этих книг.
Вниманию Иды Исаковны позвольте предложить случай (это уже — в городе) с одной девицей, которая потеряла, где зад ее платья и где перед, и никак не может найти.
Кланяюсь.
Ваш Л. Добычин.
25 июня.
Дорогая Ида Исаковна.
На Ваш запрос сообщаю, что из известных Вам лиц хорошо отношусь к нижеследующим:
1. Коле,
2. Шварцу,
3. Тагерии,
4. Эрлиху.
Не затрудняйте, пожалуйста, Михаила Леонидовича ответом на мой вопрос о заглавии, так как я уже послал Внутрь гостиного двора свое окончательное заглавие.
С Веней Кавериным я галантен совершенно достаточно, так что будто я его обижаю — это Ваши придирки.
Пишу Вам сегодня короче обыкновенного, потому что Катал Белье, стало поздно, и тороплюсь, чтобы не пропустить купальный сеанс.
Кланяюсь.
Л. Добычин.
1 июля.
Дорогой Михаил Леонидович. У Вас сделался совершенно новый почерк, и из Вашего письма я разобрал только три места:
1. Ужас «Брянского рабочего».
2. Попреки страстью к а) Коле и б) Эрлиху, которые, действительно, очень милы.
Вчера я получил письмо от Шварца — он просил Вам кланяться.
Ваш Л. Добычин.
В конце у Вас я разобрал еще, что «если будете писать, то буду отвечать», и это место показалось мне исполненным а) гордости и б) кокетерии.41
Цукерманша получила из Смоленска вызов на соревнование — три пункта приняла, три отклонила и в один внесла поправки. Кланяюсь Иде Исаковне.
6 июля.
