— Так и нам без конца, — закричал он, — урезать себя, скаредничать и все делать самим?
Дед приподнял ладони, а голову, кротко вздохнув, он склонил на плечо.
— Сын мой Петр, — согласился он, — да, это очень обидно. Но что можно сделать? Потерпим еще.
Он приехал один раз в большом беспокойстве.
— Петр, вот что приходит мне в голову, — сразу сказал он. — Ты слышишь одним только ухом. В России тебя отпустили домой. Но как будет в Самаре? Не вздумает ли она тебя снова забрать?
Озабоченные, они совещались весь день и решили, что дед съездит к доктору Марьину и потолкует с ним.
Выждали несколько, чтобы подсохло, и дед, отпросясь из конторы и взяв с собой Шурку и короб с харчами, отправился.
До Земляного они продремали в телеге с высокими стенками.
Сонные, они слышали по временам, как колеса то бойко стучат по хорошей дороге, то с скрипом ворочаются по пескам.
Ночевать они думали у Исламкулова, но он ходил с тюком по селам, и, разочарованные, они с своим коробом двинулись на постоялый, и их уложили там в комнате с картой войны на стене и с наклеенными вокруг карты бумажками от карамели «Крючков».
А в Богатом хозяйка заезжей узнала их и, подавая им чайники, поудивлялась, что Шурка подрос. Он моргнул ей и выстрелил молодцевато слюной через дырку в зубах.
Из Богатого выехали на рассвете и днем были дома. В сенях, как и прежде, стояла кадушка с водой и висела парадная сбруя. Зеленые вожжи уже стали серыми.
В кухне сидел дед Матвей и читал, а девчонка, которую отвозили к просвирне, писала.
Она была жилистая, с длинным носом — в Евграфыча и в Евграфычевых сыновей.
Мать была в это время на станции — сделала студень и с младшим мальчишкой пошла продавать.
Возвратясь, она ахнула. — Шурка, — бросаясь к нему, закричала она и, схватив, подняла его.
Высвободясь, он утерся рукой. Младший брат подошел к нему и, приставив каблук к каблуку, отдал честь.
— Ну, — сказал дед Евграфыч, — что нового?
Мать рассказала про бабку, и он покачал головой. Снова вспомнили Губочкину.
Аверьян, оказалось, уже больше не жил здесь. Осенью он перешел к машинисту Скворцову в зятья.
— Говорят, — подмигнула Авдотья, — что Ольгу Суконкину видели в церкви во время венчанья. Она грызла руки от злости.
Когда пообедали и дед Евграфыч всхрапнул, он сказал: — Ну-ка, Шурка, я вез тебя, ты же меня поведи. — И опять, как два года назад, все смеялись.
— Идем, — кивнул Шурка. Они собрались и отправились к Марьину, но не застали его.
Возвращаясь, они загляделись на девку в бушлате и розовом фартуке, несшую в каждой руке по скамье.
— Интересно, — сказал дед, — куда это.
Девка вошла, отдуваясь, в какой-то амбар или бывшую лавку, широкие двери которого были открыты, и стала стучать, устанавливая там свои две скамьи.
— Заглянем? — оживляясь и надевая пенсне, спросил дед, и они завернули туда.
Там сидели мальчишки и взрослые, ерзали и перешептывались. На стенах были белые вывески. Шурка, показав на них пальцем, спросил, что там пишется.
— Это мы мигом узнаем, — сказал ему дед, почитал и ответил:
— Божественное.
Впереди стоял столик с водой. Вдруг за ним очутился мужчина из немцев, напился, утер рот платком и сказал, что сейчас здесь незримо присутствует сам дорогой наш господь.
Потом спели по книжечкам песню с припевом «открой»:
— и мужчина у столика стал разъяснять о «рабе», что не больше он, чем господин, а, напротив того, должен слушаться своего господина со страхом и трепетом.
Снова попели, прошла вперед немка в седых завитушках и встала у столика.
— Счастье, — сказала она, — в громкогласной молитве. Оно недоступно для тех, кого дьяволы держат за губы.
Таких людей участь — плачевна.
Она проницательно всех оглядела и вызвалась, если здесь есть кто-нибудь из таких, помолиться с ним вместе о его исцелении.
— Есть, я, — объявила, встав, девка в бушлате.
— Идитe сюда, — пригласила целительница и с небесной улыбкой ждала.
Вдруг ее кто-то облил чернилами. Визг поднялся. Все повскакивали. Одна лампа погасла.
— Ох, сил нет, — сказал деду Шурка и вышел на улицу похохотать.
Он узнал там, что скандал этот сделал Егорка, сын Ваньки Акимочкина.
— Молодчина, — хвалил его Шурка, гордясь, — прямо в харю попал. Он наш родственник.
Утром Евграфыч сходил один к Марьину. Марьин его обнадежил.
— Всё в наших руках, — похвалился он.
Дед удивился приятно. Они сговорились, прощаясь, что Петька приедет сюда.
Мать выходила к поездам с харчами. Шурка помогал ей.
Он смотрел за покупателями, чтобы как-нибудь они не изловчились и чего-нибудь не сперли.
Он пилил дрова, колол их, носил в дом, ходил на живодерню за ногами и рубил их на полу в корыте.
Мать варила из них студень для продажи, а мослы наваливала на кухонный стол, и вся семья садилась и обгладывала их.
— Все Шуркина работа, — приговаривала мать. — Он как отец у нас, на нем дом держится, — и всюду его расхваливала.
