Потом, попивая горячий чай, заваренный сушеной вишней, он рассказал о подробностях взрыва.
Мины он передал человеку надежному, коммунисту Редину. На паровозе, кроме немецкого машиниста, его помощника, были два солдата из охраны. Редин же был за кочегара. Он небрежно бросил сумку с минами к паровозному котлу. Банки предварительно обмотал тряпками, чтобы не стучали. Выбрав момент, Редин незаметно приложил к шнуру окурок и сам ушел. Через несколько минут взорвался паровоз, и все четверо фашистов отправились на небеса.
— А Редин где сейчас? — в один голос спросили братья.
— В лесу. У партизан. Но это не все, — продолжал Жуков. — Немцы тотчас вызвали на место взрыва эксперта. И тот засвидетельствовал, что котел взорвался из-за плохой эксплуатации. Дескать, машинист не взял в расчет суровую русскую зиму.
— В таком случае надо пустить наши адские игрушки на конвейер, — предложил Серафим.
…Через день Жуков снова уносил мины. В декабре железнодорожники взорвали несколько паровозов.
Гитлеровцы спохватились — морозы здесь ни при чем! Охрана поездов была усилена. Взрывы, однако, не прекращались.
Петр Лебедев возвращался из Западного парка, где ремонтировал пути. Улица, залитая лунным светом, молчала, только снег поскрипывал под ногами. У дома остановился. Откуда-то доносились едва уловимые звуки «Интернационала». Что это? Померещилось? Напряг слух. Но знакомая мелодия не исчезала.
Петр замер. Сердце забилось в такт музыке. Бесшумно подкрался к забору, прильнул к щели. На крыльце дома Куликовых стоял немец — высокий, в черной шинели. Он увлеченно играл на губной гармошке. Петр узнал куликовского постояльца Карла Вернера, станционного диспетчера.
— Чего это он гимн наш наигрывает? — насторожился Петр. Увлекшись, налег на забор, доски затрещали. Карл поспешно сунул гармошку в карман и встревоженно спросил:
— Вер ист да?
Несколько секунд немец вслушивался в тишину, затем, пожав плечами, ушел в дом.
Петр тоже направился к себе. За столом сидел брат Иван, которого все звали почему-то только по отчеству — Васильевичем, он медленно жевал хлеб, запивая его водой. Увидев Петра, запричитал:
— Ох, истерзали меня твои дела…
— Когда же ты перестанешь бояться? — досадливо поморщился Петр.
— Ведь на бочке с порохом живем!
— Но это лучше, чем на бочке с дерьмом, — отрезал Петр. — Давай стелиться, я сегодня устал. Чертовски хочу спать.
Но уснуть Петр долго не мог. Ворочался с боку на бок и все думал о Карле Вернере. Зачем он наигрывал «Интернационал»? Может, он коммунист… Или провокация?.. На соседней койке громко посапывал Васильевич.
Братья Лебедевы — коренные железнодорожники. Васильевич в черные дни оккупации старался казаться маленьким, незаметным, хотя природа наделила его солидным ростом и могучей силой. Петр, в отличие от старшего брата, держался смело и независимо. К Петру тянулись друзья-железнодорожники: Максаков, Вильпишевский, Полехин, Белов, Потапов. Они часто собирались вместе. Замышляли на узле диверсии. Петр стащил у немецких саперов ящичек тола, динамитную шашку, две мины и спрятал все это под домом. (Поэтому Васильевич и жаловался, что живет на бочке с порохом). Для начала подпольщики решили взорвать эшелон с зенитными пушками, который почему-то застрял на запасных путях.
Если человек во вражеской форме друг, — подумал Петр, — то он может помочь. Надо прощупать его.
Утром Петр зашел к соседям. Георгий Осипович, черный как негр, оседлав табурет, чинил валенок. Возле печи хлопотала его жена Любовь Степановна, подвижная, ловкая. На полу, окружив чугун, пятеро ребятишек аппетитно расправлялись с вареной картошкой. У окна сидела дочь Куликовых шестнадцатилетняя Шура.
— Гости дома? — Петр взглядом показал на комнату, где жили немцы.
— Ушли на работу, — ответила Любовь Степановна и скомандовала ребятам: — Хватит лопать! А ну-ка, марш на улицу.
Детишки высыпали во двор.
— С чем хорошим пожаловал? — спросила Любовь Степановна.
— Да так, — замялся Петр. — От скуки. Сегодня выходной.
С минуту длилось неловкое молчание.
— Опять снег посыпал, — тоскливо проговорила Шура. — Погонят чистить пути. Не пойду.
— А куда ты денешься? — укоризненно спросил отец.
— К партизанам уйду! — с вызовом бросила она.
— Нужна ты там, — Любовь Степановна погладила голову дочери и повернулась к Петру.
— Видел, на управе объявление повесили? За мою Тамару 25 тысяч сулят. Видать, хорошо воюет, коль такие деньги обещают.
— Теперь немцев надо втройне опасаться, — вставил Георгий Осипович.
— Что за фрукт у вас живет? — спросил Петр.
— Их у нас двое, — ответила Любовь Степановна. — Старый, в очках — Отто. Законченный фашист. Другой — Карлуша. Душевный, хоть и немец. Как-то я притащила на себе мешок картошки. На тряпки выменяла. Ну и ругал же он меня. Нельзя, говорит, чтобы матка на себе мешок таскала. На другой день приволок нам муки и картошки.
— Добрый, значит, — проговорил Петр.
Любовь Степановна махнула рукой.
