Прошлой ночью они вернулись из Варны, куда ездили на недельку отдохнуть от Майдана[4]. Победа — ее нужно было отпраздновать! Но как только они вернулись домой в Луганск, праздничное настроение испарилось. Город бурлил: повсюду прокламации, митинги, толпы каких-то сомнительных личностей, на вид — просто бомжи или уголовники, которых всё подвозили и подвозили на автобусах из области. По улице пройти невозможно: дороги завалены шинами, троллейбусы не ходят — сейчас от больницы до Женьки добиралась час, а тут ходу пятнадцать минут! И везде российские военные…
Женька подошла к окну Розовой комнаты. Из кафе напротив выходили довольные расслабленные вояки — видно было, что спешить им некуда. Тут у нее возникла идея.
— Девочки, на абордаж! Мне нужны эти клиенты: сейчас переодеваемся и выходим! Выставляем столы на улицу — весна! Там будут пить пиво. Ну как в Чехословакии!
— В Словакии, — поправила Лера, — ну и в Чехии, отдельно: это две разные страны.
— Ты о чем? — серьезно, как всегда, спросила Рената.
Женька уже тащила ворох одежды: короткие черные юбочки, белые, с плиссировкой, фартучки, накрахмаленные наколки. Это была униформа официанток для обслуживания специальных приемов и корпоративных вечеринок. Сама Женька переодевалась на ходу, сбросив спортивные штаны и воспользовавшись шикарным зеркалом в зале, только чтобы приспособить наколку.
— А колготки? С ума сошла: на улице холодина! — закричала ей вслед Милена.
— Тепло и солнце, — махнула рукой Женька, переврав Пушкина, — скорее выходите!
Она уже протискивалась сквозь входные, вернее, выходные двери со столиком на колесиках и с тремя запотевшими литровыми бутылками «Жигулевского».
— Вот вы не хотите говорить о политике, а всё будет, как в Крыму, — безапелляционно заявила Рената, — Россия приберет нас к рукам.
Она уже застегивала коротюсенькую юбочку. Колготки у Ренаты, конечно, были: она никогда не позволяла себе расслабляться и всегда была в офисном прикиде — обязательный пиджак, контрастного цвета платье; натуральные материалы, приглушенные цвета — ничего броского. Но длина — только мини.
— Ноги уж больно красивые, грех прятать, — шутила Рената, хотя это была чистая правда.
Рената в их женской компании считалась самой деловой. Училась на экономическом, на дискотеки не ходила, подрабатывала по вечерам бухгалтером. Так после выпуска и продолжила — уже в фирме мужа Леонида: практически все делопроизводство взяла на себя. Леонид, как многие в 90-х, организовал кооператив, потом производственный цех, а выкупив цех, постепенно превратил его в завод. И начинали-то с каких-то трубочек для машин, а закончили шлангами высокого давления. Работали с Германией, Венгрией и еще то ли со Словенией, то ли со Словакией — куда только Рената ни ездила! Ну и трубочки продолжали делать по специальным заказам, особенно для военных заводов. Трубочки эти, оказывается, нужны были не только для машин, но и для танков и бронетранспортеров.
Про все это Рената подолгу рассказывала… Мужа она иначе, как «Леонидом» не называла, а ведь они все учились в одном институте: девчонки иногда в ее отсутствие подшучивали, что Рената и в постели называет мужа Леонидом, а может быть даже по имени-отчеству: Леонидом Марковичем.
— Зеленые вежливые человечки[5], берегитесь! — Рената придержала длинной ногой дверь, чтобы выпустить Леру.
— Меня знает весь город, как я в таком виде появлюсь на улице? — тормозила та…
— Весь город знает тебя в хирургическом халате и в колпаке, со спрятанными волосами и в очках. Сними очки, распусти волосы: ты же блондинка! — командовала Милена.
Ее роскошные формы с трудом помещались в блузку, рассчитанную на студенток, подрабатывающих официантками, но именно она, сумев-таки застегнуть юбку, выглядела суперсексуально — просто Кардашьян номер два!
— Берегитесь, зеленые вежливые человечки! — повторила Милена за Ренатой. — Я чувствую себя участницей французского Сопротивления; им тоже приходилось кокетничать с нацистами.
Когда заходила речь о России, Милена из роскошной осетинской красотки превращалась в озлобленного политического обозревателя:
— России верить нельзя: знаем мы этих вежливых зеленых человечков! Вон Грозный с лица земли смели…
— Так осетины же сами чеченцев ненавидят! И религия другая. Русские им ближе: тоже христиане.
— Это наши дела и наши разборки, кто кого ненавидит! Мы столетиями рядом жили — и ничего! Это как в семье: чужой не суйся… А тут такое… У меня же в Грозном родственники! Вы даже представить не можете, какой это был ужас: кровь, бомбежки…
— Боюсь, что скоро представим, — Лера посмотрела в окно.
Через дорогу «вежливые зеленые человечки» смеялись, курили, сплевывали, между прочим, в урны, которые Женькин бывший предусмотрительно поставил с двух сторон от входа в кафе… Весна стояла ранняя — такое тепло, такой запах! — вон сколько ждали: всю долгую, тревожную зиму Майдана.
Судя по взглядам военных в их сторону, те наблюдали за манипуляциями Женьки, которая уже жонглировала холодными бутылками пива. Двое двинулись в направлении «Зари».
