Он снова сегодня окажется в этом клубе, снова откинет шляпу на стол и закурит сигару в ожидании её выступления. А нимфа со сценическим псевдонимом Рейна Стоун будет петь для того, чей взгляд ощущает на себе каждый пятничный вечер.
Мистер Заккари Брайан Грант усиленно старался убедить себя, что дело в хорошей выпивке и в приятном голосе, раздающемся с небольшого деревянного помоста в углу кабака. Но, как бы тонкие пальцы с двумя поблёскивающими кольцами-печатками не стискивали стакан, правда была в том, что пойло в нём абсолютно не подлежало глотанию. Уж точно не для истинного ценителя дорогих сигар и выдержанного в подвале отцовского особняка в течение десятилетий виски. А мелодичное сопрано, к которому прислушивались лишь пара посетителей, включая тёмноволосого долговязого мужчину (всё-таки уже имеющего право так себя называть, ибо звание «капитана», далёкого, впрочем от военных и полиции, обязывало ко многому вне зависимости от возраста), ничем особенным не выделялось. По крайней мере, мистер Грант мог легко вспомнить пару исполнительниц, чей голос мог брать столь же высокие ноты, но при этом не дрожа так, словно в гортани застрял миндальный орешек.
Что-то не так сегодня, обычно Рейна пела без таких усилий. Конечно, вряд ли на это мог обратить внимание хоть кто-то из присутствующих. Официантки в коротких передниках виляли между круглыми столиками, отхватывая по пути шлепки особо перепивших гостей и скабрезные шуточки. Высокий широкоплечий бармен с рыжими волосами устало протирал стаканы, цепким холодным взглядом следя за хохочущей шумной компанией из мужчин в потасканных пиджаках и двух женщин, слишком демонстративно закидывающих ногу на ногу (так, что широкие юбки платьев колыхались, открывая вид на черные чулки и подвязки). Грант проследил за очередным таким жестом без особого интереса — два рядовых солдата из его же армии просто приманивают клиентов к своим подопечным. Он даже вроде помнил имена… Или нет. В любом случае, Заккари был не при исполнении, а потому имел право проводить личное время так, как его душе угодно.
Нет, пора посмотреть правде в лицо: выпивка в этой забегаловке дрянь, долг службы обошёл его этим дождливым вечером стороной, а из-за уже совсем неприличного хохота даже слов звучащей песни не разобрать. Вроде что-то сладенькое, о любви и надежде. Такие тексты писались в пору войны, чтобы поднимать дух тех, кто проводил своих мужей и сыновей туда, откуда многие не вернулись. Но сейчас, спустя десяток лет после капитуляции чёртовых япошек и не менее чёртовых нацистов, в тёмном и прокуренном до слезящихся глаз кабаке, такие песни звучали, как американский гимн на похоронах ярого коммуниста. Неуместно, а оттого и не привлекало внимания публики. Так что же заставило мистера Гранта покинуть фамильное гнездо, надеть свой чёрный непромокаемый плащ и нырнуть под проливной дождь, грозя подхватить простуду?
Такой простой вопрос и безумно сложный ответ, который так непросто собрать по крупицам бессвязных мыслей в голове. Он сбился со счёта, в который раз пристроился за этим крохотным столиком в самом плохо освещённом углу, в который раз заказал виски, к которому и не притронулся, в который раз высидел всё немудреное представление из плохого комика с пошлыми шутками, довольно вульгарно танцующей кареглазой девицы и очередного двойника Элвиса, похожего на него, как ночной горшок на китайскую вазу. И всё только для того, чтобы увидеть её. Не услышать. Увидеть. Светлые, всегда идеально уложенные в мягкие кудри локоны до плеч, украшенные повязкой с бантом. Тёмно-синее платье в крупный белый горох, по-модному затянутое на талии и уходящее в «колокольчик». Декольте, открывающее плечи и, самую чуточку, ямочку груди — всё в рамках приличия, но достаточно, чтобы привлекать внимание. Ярко-розовые пухлые губки и пронзительные зелёные глаза. Один из пяти её сценических образов: Рейна Стоун могла себе позволить не очень много подобных нарядов, о чём Грант уже успел догадаться. А ещё он смутно подозревал, что за псевдонимом есть настоящее имя, как за ярким макияжем отчётливо виднелся настоящий румянец при взятии слишком высокой ноты для простуженного голоса. Теперь Заккари понял, наконец, что сегодня не так. Жалость к этой девушке, отправившейся на работу несмотря на болезнь, медленно опутывала его грудь ядовитыми ростками. Странное ощущение, после всего, что ему доводилось видеть и делать своими руками. Но при виде каждого безразлично отвернувшегося зрителя ему становилось всё противней здесь находится. Быть такой же равнодушной тенью к той, что так отчаянно вцепилась в стойку микрофона белыми пальчиками.
И тогда он впервые решился. В конце-концов, Грант почти месяц как оставлял чаевые через бармена лично для неё, пора бы и выйти из тени. Такой привычной и ласковой, тьма его лучший друг с детства. Но всем иногда надо выходить на свет, особенно когда по болезненно пунцовым (от жара?) щекам скатилась робкая слезинка, а голосок в очередной раз дрогнул.