– Так точно, господин полковник! – юнец козыряет на старый манер двумя пальцами.
Швецов берет светящегося от счастья Толю под руки и выводит вперед, показывая теснящейся толпе.
– Вы слышали!? – громко возглашает командующий, охватывая взглядом внимающих каждому слову людей. – Он готов встать в один строй со мной. А готовы ли вы?
Ответом служит тигриный рев одобрения.
– Я не обещаю вам легкой войны или быстрой победы. Нет! Но клянусь, что до конца разделю участь Ольхово и буду среди вас до последнего часа, до последней минуты, – Алексею приходится поднять руку, унимая новые крики народа. – Мы будем сражаться в траншеях и на баррикадах, среди улиц и в домах. Мы не сложим оружие, ни смотря ни на какое превосходство врага или угрозы. Пулей ли или штыком, готы будут биты и не ступят ни шагу, не окропив своей кровью даже метра.
Он чинно прикладывает руку к козырьку.
– Да здравствует Ольхово!
Как по заранее отрепетированному сценарию бьют литавры и батальонный оркестр гремит фанфары. По площади впервые проходит настоящий строй вооруженных горожан. С примкнутыми штыками и неизвестно где найденными багнетами, почти антикварными ружьями и штуцерами, они с чувством гордости показываются лику города. Для добровольцев даже не находиться формы и они щеголяют в чем попало. Разве мотают на рукава опознавательные знаки, не иначе в пику неудавшемуся бунту белого цвета.
– Слава! – скандирует толпа. – Слава Ольхово и Швецову!
За все не унимающейся толпой, кричащей раз за разом "Швецов", с другой стороны площади наблюдают двое. Прячась за закрытым табачным киоском, граф Малахов нервно теребит в руках трость.
– Я предупреждал вас, господин майор, – говорит он начальнику штаба, шевеля усами, как таракан. – Это не спасение Ольхово, это его верная гибель.
Максим ничего не говорит, но ему по настоящему становится страшно. Не из-за плотной блокады или обложивших город готов. Отнюдь. Из-за облика подполковника, стоящего перед вставшим на смерть народом.
"Это личная армия Швецова, – понимает он, – и его личная война"
Отодвинув грязную, в дырах занавеску, Григорий, пригибаясь, пытается протиснуться сквозь низкий проход блиндажа. Доноситься стук и ефрейтор все равно, ойкнув от неожиданности, со всей дури впечатывается лбом о бревно. Растирая ушиб, он сквозь искры фейерверков осматривается.
За долгие, провиденные в сырой земле дни, бойцы второй роты обживаются почти по домашнему. Неотесанные, кривые стволы деревьев прикрыты старыми, изъеденными молью, но хранящими былую красоту коврами. Перевернутая под стол коробка бережно застелена скатертью и завалена бытовой мелочью.
— Явились значит, – слышно недовольный голос Розумовского.
Скрипят доски служащих кроватью артиллерийских ящиков и после нескольких чирков огнива, огарок свечи освещает блиндаж. Прогибающийся под весом как минимум пяти винтовок, Гриша с лязгом сгружает ношу на пол. Взявший разбег Вячеслав, не рассчитав, лягается в ногу острым концом деревянной тары.
– Ну что, – осклабился Слава, не стесняясь продемонстрировать неровные зубы, – готовь кресты, командир.
Глаза ротмистра почти скрываются за нахмуренными бровями.
— Ага, кресты им, – бурчит он в бороду, – целых два на брата. На могилку.
Драгуны недоуменно переглядываются.
– Ну вашбродь, — виновато протягивает Григорий, переминаясь с место на место, — мы же ради дела. У готов вон – винтовки умыкнули. Пятизарядные, не оружие, а клад.
– И патроны к ним, – поддакивает Вячеслав, потрясая загремевшими ящиками.
– Какие винтовки? Какие патроны? — взрывается, вскакивая с импровизированной лежанки офицер. Он сжимает кулаки, борода дергается от подрагивающих желваков. — Ушли ни свет, ни заря и никто не отвечает где вы. Я уже не знал, что думать. Может вы в город самоволкой подались или готы вас связанными уволокли. А того гляди и вовсе, -- кивок на запад, – дезертировали.
Пристыженные кавалеристы стоят, потупив глаза. Все еще что-то бубня неразборчиво, Константин принимается набивать в трубку табак.
– Винтовки они принесли, – чуть успокоившись, передразнивает он и делает паузу, раскуривая. – Мне люди нужны живыми, бестолочи вы. Мало в горах с башибузуками таких лихачей потеряли? Еще и вы туда же. Ничему жизнь не учит.
Выпустив дым, ротмистр как указкой тычет в притихших драгун трубкой.
– Что еще принесли?
Тяжело вздохнув, Григорий выкладывает на стол целый кругляш ароматнейшей колбасы. Тот час в усах обер-офицера мелькает улыбка, а в глазах оживает шустрый кот.
– Умеют же, прохвосты, – отгрызнув кусок, он довольно посмеивается. – Ладно, – Розумовский по мужицки вытирает руки о штаны, – брысь с глаз моих долой. Герои ...
Однако не успевают драгуны покинуть блиндаж, как в селе отчетливо раздаются крики. Подхватив шашку и надев кепь, Розумовский расталкивает товарищей, первым устремляясь наверх.
