– Вы вовремя, – генерал надевает через силу маску приличия, изображая нечто похожее на улыбку, более напоминающую гримасу, – мы с полковником Стюартом как раз отмечаем удачное испытание малышки "Мэри". Присоединяйтесь. Местные аристократы любезно предоставили щедрые запасы коньяка.
– Празднуете? – серым тоном говорит майор, разом пресекая попытки завязать непринужденный разговор и более того паразитом высасывая из собеседника эмоции. – Не вижу повода. Сверхтяжелая пушка создавалась для уничтожения долговременных огневых точек, а не попала по целому городу.
В мгновение ока Ли превращается в варенный кисель. Умеет АНБ разбивать любой позитив железной логикой.
– Генерал, – жестом безопасник предлагает немного пройтись по извилистым парковым тропинкам. – Не будем долго тянуть, у меня важные приказы из столицы. Но сперва скажите, как продвигается осада? Каковы успехи нашей армии?
– Что ж, – неразборчиво говорит Ли, вертя в зубах сигару и по варварски откусывая кончик. Со смаком раскуривает и затягивается, не обращая на замахавшего руками майора. – Мы активно действуем на флангах у Федоровки, скоро этот выступ перестанет угрожать. Швецов не любит отступать, уверен, он скорее позволит людям попасть в клещи, чем поступится гордостью.
Безымянный офицер слушает, кивая и что-то просчитывая в уме.
– Федоровка. Превосходно генерал, но речь о небольшом пригородном поселке. Как вы намерены овладеть всем Ольхово?
– Овладеть? Городом? – вопрос сбивает с толку и Ли даже смеется от нелепости. – Боже правый, зачем? Упрямец сам заперся в капкане, хотя имел все шансы уйти на восток и приложить усилия для обороны столицы. Развилка дорог? Какое имеет значение – наши войска стучат в ворота Екатерингарада. Война скоро закончится. Не сегодня, так завтра Брянцева скинут, уже половина страны требует отречения от престола.
Офицер АНБ поднимает руку, прерывая эмоциональную риторику.
– Вы должны штурмом взять Ольхово в кратчайшие сроки. Прежде чем Александр Четвертый хотя бы заикнется о переговорах, над городом должен развиваться флаг Республики. Так звучит приказ из Стэнтон-сити, генерал.
Ли резко останавливается и не сводит с майора глаз, выдержав холод взгляда.
Штурм. Облик собеседника и окружающий спокойствием парк блекнет, сквозь мутную гладь проступают картины неведомой доселе бойни. Даже преодолев заслоны на окраинах, придется вклиниваться вглубь плотных застроек. По улицам, от дома к дому, где из каждого окна, с каждой крыши по наступающим колоннам будут стрелять. Техника завязнет и начнет гореть, готам придется по одному выковыривать монархистов из нор и терять, терять лучших сынов отечества в бессмысленной мясорубке.
– Засуньте этот приказ куда подальше… сэр, – Ли надоедает играть в услужливого батрака, он с гневом зависает над безопасником. – Вы, отдающие распоряжения из кабинетов, хоть представляете городской бой? Представляете количество потерь? – Саммерс в раздражении выкидывает недокуренную сигару и яростно растаптывает. – Делайте, что хотите – арестовывайте, судите, расстреливайте, но я не поведу людей на убой.
Тирада не пробуждает в майоре ни доли ожидаемого эффекта. Глядя на выточенное лицо в пору засомневаться – человек ли перед тобой.
– Вы слишком долго пробыли в глуши, сэр, – продолжает гнуть линию безопасник. – Ситуация изменилась. Курхский экспедиционный корпус князя Василькова перешел в контратаку. С ними горцы, по меньшей мере еще дивизия. Ольхово нужно взять и взять в кратчайшие сроки.
Ответить Ли не успевает, последние слова агента АНБ глохнут в приближающемся сзади авто. Уже из полузакрытой двери, майор добавляет сквозь тарахтанье мотора:
– Скоро к вам прибудет маршал Гранд с подкреплением. Готовьтесь сдать командование, генерал.
Анатолий несколько раз моргает и сладко зевает, прежде чем застыть с остекленевшими глазами. Слишком пугающая до оледеневшего сердца бодрость так и вопит, гремя в колокола – проспал! Ночью должен ведь часового сменить, к трем часам. Все, теперь от унтера хоть в земле хоронись. Гришка конечно добрый, но за такое уши оторвет. Почти не видя ничего вокруг, юный ополченец откидывает шкуры и спрыгивает с лежанки.
– Ой, – только и может выдать писклый звук парень, коснувшись босыми пятками деревянного пола.
На теле перешедшая через не одно поколение отцовская рубаха, с утопающими в рукавах руками. Юноша вертит головой, обнаружив себя в родном доме.
– Проснулся наконец, лежебока, – Михаил, смеясь, беззаботно болтает ногами на лавке и набивает куличом полный рот.
И мать тут, возится у печи, переставляя парующие глиняные горшки. Оторвавшись, что бы вытереть вспотевшее лицо фартуком, Людмила оборачивается к младшему и улыбается. Ни разу с начала войны Толя не видел матушку со столь прекрасным от сияющей улыбки лицом. Как скучал по ней, такой, а не вечно избитой заботами, окровавленной от нескончаемого потока раненных.
– Ты чего? – изумленная женщина опускает руки, глядя на слезы в глазах сына.
Шмыгнув носом, Анатолий качает головой. Нет, все хорошо, все просто замечательно.
