– …исчезли, – мрачно подтверждает Сигруд. – Да. Уже в третий раз. А еще я запомнил… – и он стучит по голове, да так сильно, что слышно, как палец ударяется о кость, – …каждое место, где эти люди исчезали. Особой системы не видно, но исчезали они всегда либо в этом квартале, либо в соседнем западном.
– То есть в местах, что более всего пострадали из-за Мига… – бормочет Шара. – А это подтверждает мою теорию. Я еще не совсем уверена, но…
И она проводит ладонью по ободранной кирпичной стене:
– Они воспользовались некоторыми последствиями – или длящимся воздействием – Мига.
– Как ты можешь быть уверена?
– Серебряная монетка, – говорит Шара, – превратилась в свинцовую не более часа назад. Я запустила ее по переулку, где исчез налетчик. Такие вещи случались сразу после Мига.
– А почему ты уверена, что это не чудо?
– Потому что я тестировала это место на чудо всеми доступными способами, – говорит Шара. – И ничего. Вообще никаких следов божественного воздействия. Значит, дело в Миге. Кстати, замечу, что до сих пор не существует никаких исчерпывающих исследований Мига. Континент носится со своими ранами, как злая старуха – с обидами. Я планирую этим заняться, когда выдастся свободная минутка. А сейчас давай посмотрим, что у нас тут…
Они подходят к убогому строеньицу, Шара пропускает Сигруда вперед – тот должен осмотреть здание. Сигруд обходит дом, потом качает головой и кивает на вход.
– Никого, – говорит он, когда она подходит ближе. – Дверь незаперта. В окна тоже никого не видно. Но окон почитай что и нет.
– Что это за здание?
– Муниципальное непонятно что. Думаю, хотели здесь что-то строить, как-то облагородить квартал. А потом, скорее всего, передумали.
«Да на их месте любой бы передумал», – думает про себя Шара.
Сигруд подходит к двери и вынимает черный кинжал. Заглядывает внутрь, тихо заходит. Шара немного выжидает, потом идет следом.
Внутри пусто – ни мебели, ничего. Голые стены. Комнаты тянутся анфиладой, переходят из одной в другую. Дверки маленькие. Кстати, в этом здании, в отличие от всех остальных в квартале, есть газ! Голубые огоньки рожков пляшут под потолком, немного разгоняя мрак.
– Они оставили свет включенным, – бормочет Шара, но Сигруд подносит палец к губам.
Склоняет голову к плечу, прислушиваясь, и лицо дрейлинга принимает необычное выражение – словно бы ему послышалось что-то не то.
– Здесь кто-то есть? – тихо спрашивает Шара.
– Пока не уверен.
Сигруд идет дальше, заглядывает в каждую комнату. Шара идет следом. Комнаты похожи одна на другую: маленькие, пустые, никакие. Торской нигде не видно. И двери все на одной линии располагаются: заглянешь в одну – заглянешь и во все остальные.
Потому что все они стоят раскрытые.
Кроме последней. Вот она закрыта, и сквозь замочную скважину проникает дрожащий желтоватый свет.
«Что-то мне это совсем не нравится», – думает Шара.
И снова Сигруд останавливается.
– Опять этот звук. Это… смех, – наконец говорит он.
– Смех?!
– Да. Детский. Очень тихий.
– Где смеются?
Он указывает на закрытую дверь.
– А больше ничего не слышно?
Он молча качает головой.
– Ну хорошо, – вздыхает Шара. – Идем, что уж…
Как она и ожидала, все комнаты, через которые они идут к закрытой двери, пусты. Они подходят ближе, и она тоже слышит – смех. Тихий, мягкий, словно бы за закрытой дверью весело играет ребенок.
– Запах интересный, – замечает Сигруд. – Пахнет солью и пылью.
– Что ж тут интересного?
– Интересно, что там этой соли и пыли несметное количество.
И он снова указывает на дверь. Потом опускается на корточки и заглядывает в замочную скважину. Свет оттуда заливает ярким пятнышком его прищуренный глаз, веко дрожит, когда Сигруд силится разглядеть то, что их ждет за дверью.
– Что-нибудь видишь?
– Вижу… круг, на полу. Из белого порошка. Много свечей. Очень много. И одежду.
– Одежду?
– Кучу одежды на полу. – Потом он добавляет: – Женской одежды.
Шара легонько похлопывает его по плечу – отойди, мол, и занимает место у замочной скважины. Ее чуть не сносит потоком света, льющегося оттуда: вдоль стен запертой комнаты выстроились канделябры, и в каждом горит по пять, десять, двадцать свечей. Комната так и полыхает огнем, даже щеку через скважину обжигает. Потом глаза привыкают, и она видит на полу широкий круг, насыпанный чем-то белым. Соль это? Или пыль? А с краю глаз различает кучу одежды – она высится с другой стороны белого круга.
Сердце ее сжимается: в куче лежит и темно-синяя ткань. Из такой было платье госпожи Торской, когда они виделись в последний раз.
А потом в поле зрения появляется что-то еще… что-то прозрачное и белое, оно невесомо плывет в воздухе – что это? Край длинного белого платья? Шара вздрагивает от неожиданности, но глаз от скважины не отводит. А потом она видит над белой тканью темноволосую макушку – черные локоны блестят в свете свечей. А потом белое существо убегает.
– Там кто-то есть, – тихо говорит она Сигруду.
И снова – детский смех. Но что-то там не так…
– Ребенок, – говорит она. – А может…
– Отойди, – командует Сигруд.
– Но… я не уверена…
– Отойди.
