– Я скажу вот что: если он переживет ночь, его здоровье вне опасности. Я также скажу, что если он хочет жить и дальше, то ему следует разрешить профессионалам от медицины выполнять их работу! А не обращаться с нами так, словно мы тут… нежеланные посетители!
Сигруд гадко смеется.
Доктор, сердито бормоча, откланивается, и Шара провожает его до входной двери. У ворот посольства толпятся люди – они пришли сюда от реки.
– Прошу вас, – говорит Шара, – если это возможно, не распространяться о деталях осмотра…
– Это было бы неэтично с профессиональной точки зрения! – гордо заявляет доктор. – К тому же осмотр был проведен настолько поверхностно, что я бы предпочел, чтобы никто о нем не знал.
И он насаживает шляпу на голову и гордо удаляется. Кто-то в толпе орет: «Вон она!» – и ворота высвечивает яркая фотографическая вспышка.
Шара недовольно кривится и захлопывает дверь. Фотография – недавнее изобретение, ей не более пяти лет от роду, однако уже сейчас понятно, что она его терпеть не может: «Запечатление образов, – думает сайпурка, – чревато серьезными осложнениями в нашей работе…»
Шара возвращается в здание и поднимается по лестнице. Персонал посольства провожает ее обведенными темными кругами глазами – люди валятся с ног и ждут разрешения упасть и уснуть. И тут по лестнице, спешно топая сапогами, ссыпается Мулагеш.
– Пожар на Складе потушен, – докладывает она. Поднимает бутылку и прикладывается. – Из посольства никто не выйдет, пока мы не поймем, что на уме у населения этого города – в смысле, будут ли они нас убивать за то, что мы убили домашнее животное ихнего бога. Или что это еще было – насрать мне. Отцы Города постановили, что восстановят мост на собственные средства. А я собираюсь напиться и завалиться спать прямо здесь. Надеюсь, вы не возражаете.
– Не возражаю.
– И вот что: когда все это закончится, вы уж, пожалуйста, сдержите свое обещание! Чтоб меня в Джаврат перевели, и пропади оно все пропадом!
– Я сдержу.
И она идет мимо Мулагеш, и входит в комнату к Сигруду, и садится в изножье его кровати. Сигруд проводит пальцем по горлышку бутылки – снова и снова.
– Держи, – говорит Шара.
Протягивает Сигруду золотой браслет и кладет на огромную ладонь.
– Спасибо, – отвечает он и застегивает украшение на левом запястье.
– Ты действительно хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Шара.
– Ну да, – отзывается Сигруд. – И не в таких переделках случалось бывать.
– Да неужели?
Сигруд задумчиво кивает.
– Но как, как ты выжил?
Он думает некоторое время, а потом поднимает свою правую ладонь, перевязанную медицинским бинтом. Бинт он разматывает, и Шара видит ярко-алый отпечаток весов на ладони.
– Благодаря этому.
Шара разглядывает рисунок:
– Но это… это не благословение Колкана…
– Возможно, что и нет. Но я думаю, что… наказание и благословение Колкана – одно и то же.
Шара вспоминает, как Ефрем читал из «Книги Красного Лотоса» Олвос и комментировал: «Божества не сознавали себя так, как мы сознаем себя, и их непреднамеренные действия говорят о них больше, чем преднамеренные».
Сигруд смотрит на свою ладонь. Глаз его блестит среди припухших век, как спинка жука между крыльев. Он смаргивает – теперь Шара видит, насколько он пьян, – и говорит:
– Ты знаешь, как я это получил?
– Кое-что знаю, – кивает она. – Знаю, что эта отметина от Перста Колкана.
Он кивает в ответ. Между ними повисает молчание.
– Я знала, что у тебя она есть, – говорит она. – Я знала, что это. Но мне казалось, что я не имею права задавать вопросы.
– И правильно казалось. Шрамы – окна в боль, и лучше их не трогать.
Он массирует ладонь и говорит:
– Я даже не знаю, откуда они его заполучили там, в Слондхейме. Такой редкий и мощный артефакт – хотя выглядел как обычный шарик. Серый такой, и на нем весы вырезаны. Им приходилось его таскать в шкатулке со специальной такой подкладкой…
– Серой шерсти, наверное, – говорит Шара. – Колкастани ее особенно ценили.
– Ну как скажешь. Нас было девятеро. Они держали нас в камере, всех вместе. Мы пили ржавую воду из подтекающей трубы, срали в углу, голодали. Голодали долго, очень долго. Я не знаю, сколько времени они морили нас голодом. Но однажды тюремщики пришли к нам с этим камушком в ящичке и тарелкой с курицей – целой курицей! – сказали: «Тому, кто удержит этот крошечный камушек в течение целой минуты, мы дадим поесть». И все наперебой стали вызываться, а я не стал, потому что знал, что это за люди. В Слондхейме они творили что хотели, играли с нами в кошки-мышки. Науськивали нас друг на друга, и мы друг друга убивали…
И он сжимает левый кулак. Посеченные розовыми шрамами холмы костяшек вспыхивают белым.
