– А как же вы с Ивонной?..
Он качает головой:
– Там… там немного не то, что ты думаешь.
Она ложится на спину. Воханнес кривовато улыбается, садится рядом и, опираясь на руку, зависает над ней. Их бедра соприкасаются.
Она удивленно моргает:
– Я как-то не думала, что тебе это интересно…
– Ну… и здесь тоже… немного не то, что ты думаешь.
Она печально улыбается. Бедняга, думает она. Вечно он разрывается между двумя мирами…
– Разве я тебе не противна? – спрашивает она.
– С чего бы это?
– Я отказываюсь делать то, что ты хочешь. Я не помогаю ни тебе, ни Мирграду, ни Континенту. Я твой враг. Препятствие на пути к цели.
– Мой враг – ваша политическая стратегия, – вздыхает он. – Когда-нибудь у меня получится тебя переубедить. Возможно, сегодня.
– Не говори ерунды. Зачем промышленному магнату злоупотреблять доверием подвыпившей женщины?
– Хм. А ты знаешь, – говорит Воханнес, – что, когда я вернулся, по городу пошли слухи, что я завел сайпурскую любовницу? Как меня за это поносили! Но и завидовали тоже, конечно. Но мне было все равно.
Глаза его увлажняются – неужели плачет?
– Я встречался с тобой не из-за тяги к экзотике. Я встречался с тобой, потому что ты – это ты.
Вот как он смеет быть таким красивым, а?
– Если ты не хочешь меня, – говорит он, – просто скажи «нет», и я уйду.
Она обдумывает его слова и испускает преувеличенно тяжелый вздох:
– Ты всегда ставишь меня перед такими сложными дилеммами…
Он целует ее в шею. Его борода щекочет ей скулу.
– Хммм… Ах… Ну ладно. – И она тянет за уголок покрывала и откидывает его. – Полагаю… – тут она с трудом сдерживает смех – он целует ее ключицу, – …что настало время забраться в кровать.
– Кто я такой, чтобы отказывать послу в его прихоти? – И он сбрасывает свою белую шубу.
«Это было такое важное заседание, – думает Шара, – что ему пришлось переодеться?»
Она, наверное, произнесла это вслух, потому что Воханнес оборачивается и говорит:
– А я не переодевался. Я весь вечер в одном и том же.
Шара пытается уцепиться за эту мысль – «что-то тут не то», – но тут он принимается расстегивать на ней блузку, и она начинает думать сразу о нескольких вещах…
– Как бы ты хотел, чтобы я легла?
– Как тебе хочется, а что?
– Ну… я хотела сказать… ну… у тебя же бедро…
– Ах да. Да. Ты права.
– Так… Вот так хорошо?
– Так хорошо. О… так ооочень хорошо…
«Зря я это все затеяла», – думает Шара. И гонит от себя эту мысль – неужели и в этой простой радости ей нужно себе отказывать?
Но нет, мысль не уходит.
– Во…
– Да?
– А тебе… тебе правда сейчас приятно?
– Да.
– Ты уверен?
– Да.
– Я просто почему спрашиваю…
– Я знаю! Я все понимаю. Просто… мы немного перепили…
– Ты абсолютно уверен, что тебе не больно?
– Нет! Все отлично! Ты все… все прекрасно делаешь.
– Угу. А может, мне передвинуться? Вот сюда? Так лучше?
– Д-да, – голос у него какой-то слишком серьезный. – Лучше.
– Правда?
– Это…
– Да?
– Это не должно быть так… так сложно…
– Во… Если ты не хочешь…
– Но я хочу! Хочу!
– Я знаю, но… но ты не должен чувствовать себя обязанным делать это…
– Я… я просто… Боги. – И он падает на постель рядом с ней.
В темной комнате медленно течет время. Неужели он уснул?..
– Прости, – тихо говорит он.
– Все в порядке.
– Похоже, – шепчет он, – я уже не тот, что прежде.
– А я и не просила тебя быть прежним.
Некоторое время она слышит лишь его тяжелое дыхание. Плачет?..
– «Мир – наше горнило», – шепчет он. – «Обжигая, он придает нам форму».
Шара знает, откуда эти строки.
– Колкастава?
Он горько смеется:
– Возможно, Волька был прав. Колкастани родился – колкастани и помрешь.
А потом он замолкает.
Вот что за человек будет думать о своем брате, лежа голым с женщиной? А потом они оба засыпают, и им снятся тревожные сны.
Взбаламученное сознание Шары пытается всплыть в темных, масляных похмельных водах. Наволочка трет, как наждачная бумага, руки, лежащие поверх одеяла, замерзли насмерть, а укрытые ноги, напротив, горят, как в лихорадке.
Чей-то голос гаркает:
– Вставай! Вставай!
Кто-то поднимает с ее лица подушку, глаза безжалостно режет дневной свет.
– Повернись! – Это голос Мулагеш. – И вставай! Ну!
Шара ворочается на простынях. Мулагеш стоит над ней с утренней газетой в руках. Причем газету она держит словно это отрубленная голова врага.
– Что? – выдыхает Шара. – Ну что?
К счастью, на ней надета комбинация. Воханнеса, кстати, и след уже простыл. Интересно, уж не от стыда ли сбежал? Неужели он о ней такого низкого мнения? Как обидно-то…
– Читай! – приказывает Мулагеш. И тычет пальцем в расплывающуюся перед глазами статью.
– Вы хотите, чтобы я…
– Читай, говорю.
Шара шарит в подушках и с трудом находит очки. Надвинув их на нос, она обнаруживает на первой полосе газеты свою большую черно-белую фотографию. Она запечатлена на берегу Солды: за ней высится мертвая туша Урава, а у ее ног, весь в крови, сидит Сигруд – впрочем, лицо его скрыто гривой масляных волос. По правде говоря, лучше фотографии она не видала: царственный профиль и обдуваемая ветром река угольно-черных волос…
Однако, по мере того как она знакомится со статьей, ее изумление нарастает.
«Мирград спасен!
