— Ясно. От тебя я толку не добьюсь, только время потеряю. Я у Бэллы спрошу.
Она вскочила с кровати. Савва схватил ее за руку.
— Подожди! Как ты ей объяснишь, что видела фотографию? Расскажешь, что мы вломились к ней в дом?
Саша стряхнула его руку.
— Знаешь, меньше всего меня сейчас интересует, как я буду ей это объяснять. Мне интересно, как она объяснит мне вот это! — она сунула Савве под нос фотографию. — И не волнуйся, тебя я упоминать не буду!
И выскочила из комнаты, забыв поднять книгу и задвинуть ящик комода.
***
Снадобье из Бэллиной бутылочки помогло. Глаза Марка прояснились, он выпрямился, задышал ровнее.
— Давно видел-то ее? — как бы между прочим поинтересовалась Бэлла, пряча бутылочку в карман.
— Вче…ра.
— Да нет. Ту, другую?
— Раньше. Осенью тоже. — сказал Марк совсем осмысленным голосом.
Бэлла тяжко вздохнула.
— Значит правду говорит. Была ее мать здесь. Как же так? Зачем? Чего ее сюда понесло? — сокрушалась она. — Говорила ей: сиди тихо, живи спокойно, сюда носа не показывай.
— Ее позвали… — ответил Марк.
— Кто позвал? — испугалась Бэлла.
— Не знаю… Я не успел, не смог… — Марк снова заплакал. Бэлла снова сунула ему бутылочку. Он сделал еще глоток, успокоился, снова заговорил:
— Надо помочь Саше… Я должен! Тогда Ариадна найдется, я знаю!
— Жива она, как чуешь?
— Жива… Нежива… Сама не придет.
— Беда какая. — лицо Бэллы исказилось, как от боли. — Ладно, некогда разговаривать. Давай, помогай мне! Стирай свои художества! Марк обреченно взялся за тряпку.
— Думаешь, не понимаю, что с тобой творится? — продолжала бормотать Бэлла, отдраивая стену, — Понимаю, золотой, ох как понимаю! Только что делать, если нельзя!
Марк молча стоял рядом, вытирал слезы тряпкой.
— Думаешь, ты один ее любил? Я, думаешь, не любила? — продолжала Бэлла, — Еще как, может побольше твоего! Она мне как родная!
— Она и мне родная. — послышался Сашин голос.
Бэлла и Марк переглянулись, как школьники, застигнутые у забора за написанием неприличного слова. Бэлла смутилась. Марк подхватил с земли одеяло и метнулся в кусты.
Саша проводила его удивленным взглядом, потом посмотрела на полусмытый мамин портрет. В упор взглянула на Бэллу.
— Волком-то не смотри на меня! — проворчала та, — Сама знаю, что нельзя. А как я его теперь брошу!
— Вы его знаете? — удивилась Саша. — А это? — она показала на портрет, — зачем он меня рисует?
— Не тебя. Мать твою он рисует, Ариадну. — вздохнула Бэлла.
— Но… она… он… — Саша не находила слов.
— Встретил ее в Самородье двадцать лет назад и голову потерял. Упросил, чтоб нарисовать ее. Позволила. А он пока ее рисовал, совсем умом тронулся. Выследил, сюда пробрался. А людям к нам нельзя. Вот и поплатился головой. Альбинаты его обратно выгнали, в Самородье. А там его чуть в дурдом не отправили. Он сбежал, сюда вернулся, пришел ко мне. С тех пор прячу его. Лечу понемножку.
Саша вытащила из кармана фотографию, молча протянула Бэлле.
— Где взяла? — отрывисто спросила Бэлла. Саша молча выдержала ее грозный взгляд.
— Ладно. Вижу, придется рассказывать.
— Придется. — мрачно подтвердила Саша.
Они сели на скамеечку под полусмытым портретом и Бэлла начала свой рассказ.
***
— В вашем роду, Агафьином, не только дар. Проклятье над вами висит. И все беды ваши от него.
— Проклятье? — недоверчиво переспросила Саша, — Ксенофонт про него не говорил.
— Ясное дело, не говорил. Харитоныч тебе рассказал о том, что в бумажках для туристов написано. А мы тут чуть побольше знаем.
— Что за проклятье?
— Слушай, не болтай. Расскажу.
…Агафья красавицей выросла. И не было в Самородье парня, который по ней не вздыхал. А она и бровью не вела. Замуж звали — не шла. На свободе хотела жить.
И вот раз пришли в Самородье люди из дальних земель. Муж с женой и молодой парень, сын ихний. Тоже беглые, понятно. Остались. Парень-то, ясное дело, Агафью увидел и присох намертво. И ее время, видать, подошло — полюбила его.
И все бы хорошо, но только жила в Самородье ведьма. Ну ведьма и ведьма, не пакостишь — живи себе. Только дочка ее в того парня влюбилась. Уж как она старалась его у Агафьи отбить — и заговоры, и привороты и отвороты — все без толку. Пришла к Агафье. Отступись, говорит, свет белый мне без него не мил. А Агафья ей: он, говорит, не козел на поводке. Хочет — пусть идет. А гнать не стану. А ты, говорит, напрасно ворожишь. Человечья воля — не игрушка.
С тем ведьмина дочка и ушла.
А Агафья к свадьбе готовиться стала. Приходит ведьма сама. Отступиться просит. Ты, говорит, вон какая красавица, выбирай любого. А дочка моя руки на себя грозится наложить.
А Агафья и ей те же слова. Силой, мол, не держу, а гнать не стану. А дочке скажи: чужое схватишь — семь раз заплатишь. Ушла и ведьма ни с чем. А дочка ее повыла-повыла, а потом на болото пошла, да и не вернулась.
Сильно опечалилась Агафья, хоть вины ее в том не было. К матери, к ведьме то есть, пришла, да так и сказала. А та говорит, не держу мол зла на тебя, над сердцем своим никто не властен. На том и успокоилось все. Агафья молодая была, не знала еще, как неутешно и памятливо материнское сердце.
