Через полтора года младший сынок подоспел, покойничек-то нынешний. Его уж Уля тютёшила, признавала. А Гриша и меньшого любит, но старшего пуще жизни бережет: сам купает, пелёнки меняет, с ложки кормит, сказки читает. А Тоша уже самостоятельно сидит, слюни пускает. Посадит папка Антоху на подоконник, обложит игрушками, пригрозит, улыбнувшись и на завод убегает. Вырастил, воспитал. Так воспитал, что добродушного парня все полюбили и никому из чужаков не давали насмешничать над инвалидом.
Сейчас вся семья встретилась у Боженьки в доме. А Гриша святой. Это факт.
***
Иду с вечернего послушания: пропалывала много часов грядки, устала. Темень, дождь накрапывает. Иду с поля, вдалеке силуэт матери Pуфины. Из старинных, из такого рода выдающихся сестер, что за «десять небитых одного битого дают». Она пришла сюда молоденькой послушницей тридцать лет назад и в буквальном смысле поднимала монастырь из руин. Тогда матушки всё делали сами: и фляги пятидесятилитровые таскали на коровнике, и бельё в реке зимой и летом полоскали, на дровах еду варили в русской печи, кирпичную кладку разрушенных стен восстанавливали, коня запрягали. И это в конце XX века. Идти нам пришлось в одну сторону, завязалась беседа.
Монахиня Руфина уловила в моей речи нотки усталости.
— Видно, отдохнуть тебе, мать, надо. Только пожалуйста не унывай. Помнишь, я тебе рассказывала, как мы здесь жили. Новое поколение послушниц пришло, по сути, на всё готовенькое. Это вам не в осуждение. Время другое было. Господь никогда нас не оставлял, и вас не оставит. Расскажу тебе сейчас в утешение одну историю.
Я приготовилась слушать и искренне жалела, что не было возможности включить диктофон.
— Нас, юных послушниц, искренне пришедших послужить Господу, охватывало отчаяние от того, что не видно конца-края разрухе. За что не возьмись — дел непочатый край. Какое там в храм на молитву ходить?! Не до этого было. С утра постоишь на полуношнице и бегом пахать. Привезли кирпичи в три часа ночи — поднимаемся разгружать, без нас никто дела не делает. Лопнули ветхие трубы — извольте сестрички нарубите побольше дров, поскольку неизвестно, когда починят водопровод. Сено косить пора настала, заготовки бы к зиме закрутить, а то, что лопать будем мы и паломники?
Труды, труды. Мы же почти все городские пришли тогда, интеллигентные, к крестьянскому труду не приученные. Стоишь перед коровой, и боишься подойти, не знаешь где у нее вымя.
Навалилось на меня уныние. И здоровье надорвалось, сил нет встать. Я ощутила внутреннее опустошение, что-то типа выгорания, как сейчас модно выражаться. Стала мне духовная жизнь безразлична. Вроде как пришла сюда учиться молитве, а тут только работа. Все сестры в трудах, а о душе и подумать некогда.
— Да, мать Руфина, нам сейчас сложно представить такое.
Стала я тогда роптать. Подумала:
— А может Господь не видит того что с нами происходит? Может у Него дела поважнее? Он не слышит наших молитв, ничего в монастыре не меняется. Мы только работаем, а духовно не растём. Конечно мы не епископы, не игуменьи. Он ими занят, их слушает. А мы так, горошинки, винтики. Наше дело маленькое, солдатское. Юная послушница дошла до предела духовного и физического изнеможения. Она ушла на пустырь за монастырские гаражи, посмотрела в небо и сказала: — Господи. Я неправильная, я бракованная. Мне искренне хотелось послужить Тебе, и Ты видишь, я пыталась. Не вышло. Не прошу у тебя чтобы меня больше не мучали трудами, ни того чтобы чудо какое-нибудь произошло. Прошу об одном. Позволь мне не быть. Зачем Ты создал меня, я не понимаю? Может, это Твоя ошибка? Но мне не хочется жить. Забери меня, если Ты есть (даже такие отчаянные мысли стали мучать — вдруг Его …нет?!)
Сестра доплелась до гаражной скамейки и села. Кроме беспредельного отчаяния и одиночества, опустошенности и бессилия, нездоровья, она не чувствовала никаких эмоций. Она поняла, что это конец. С этой скамейки она больше не встанет. Сейчас она умрет и всё закончится.
… И она умерла.
Она парила в воздухе неподалёку от скамейки. Она парила ровно над тем местом, на котором несколько мгновений назад обращалась к безмолвствующему Господу.
Она не ощущала себя. Постепенно её взор и всё её существо обратилось в небо. С небом что-то происходило. Небо раскрывалось. Нет. Это было не совсем небо. Это было другое открывшееся измерение, из которого на неё, именно на нее смотрел Господь.
— Я не могу это описать словами. Такая любовь пронзила всё моё существо. Сейчас Господь, Творец Вселенной отложил все дела. Его внимание полностью принадлежало мне. Он был сосредоточен на мне. Для Него никого не существовало кроме меня. Его материнская нежность, его Присутствие и жалость пронзили мою душу насквозь. Он всё знает. Он всё видит. У Него нет забытых маленьких людей. Он… Его не описать.
Сестра умолкает.
