Во время полета обратно в лес Араньяни Пампа Кампана держала свои чувства под строгим контролем, что было ей свойственно. “По крайней мере, – думала она, – мне никогда не придется видеть, как она стареет и умирает, никогда не придется сидеть возле старой женщины пугающим призраком из прошлого, словно она сама, только молодая, наблюдает свои собственные последние часы. По крайней мере, мы обе избежим такого конца, когда все перевернулось с ног на голову. И я не узнаю, когда она умрет, не узнаю как, и буду продолжать думать о ней такой, какая она теперь, в расцвете красоты и сил. Да. Это то, чего я хочу”.
После отбытия Зерелды время потекло медленно, словно дрейфуя на волнах печали. Годы шли, но никто не замечал этого. Было похоже, что никто не стареет, ни мужчины, ни женщины. Это удивительное явление также ускользнуло от их внимания, словно по велению зачарованного леса.
Эмоции оставленных Зерелдой сестер не ослабевали. Они восприняли ее уход как своего рода предательство и испытывали по этому поводу скорее гнев, чем горе. В лесном лагере кипела работа, поскольку царевны вымещали свою ярость в строительных прожектах. Со временем их резиденция разрослась, многочисленные комнаты связали лабиринты коридоров, пол покрыл толстый мягкий ковер из листьев, были расставлены пни, искусно обтесанные ими и превращенные в удобные сиденья, и разложены резные деревянные подставки для подушек, повторяющие форму их шей. Однако мира в этом жилище не ощущалось, ведь оно строилось с яростью. Спустившись с небес и вновь приняв человеческий облик, Пампа Кампана замкнулась в себе, проводя дни и даже недели в одиночестве, а Юктасри тем временем надолго исчезала в лесу с лесными женщинами и, возвращаясь обратно в лагерь со стоящими дыбом волосами, в порванной одежде и с измазанным глиной лицом, все больше выглядела дикаркой. Йотшна, самая сентиментальная из сестер, стремилась исцелиться, с головой нырнув в любовь. Она заявилась к Халея Коте и призналась ему в своих чувствах. Старый солдат, несмотря на то что сам был ею одурманен, сделал все, чтобы отговорить ее.
Халея Коте был, возможно, лет на пятьдесят старше Йотшны Сангамы. Он появился на свет раньше, чем ее отец. Ей нелепо даже думать о нем в романтическом ключе. Он объявил ей об этом с самого начала.
– Мои колени скрипят, когда я встаю, – говорил он, – а когда сажусь, вздыхаю “уф!” – так, словно из меня выпустили весь воздух. Я не могу ходить так быстро, как ты – черт подери, я не могу бежать так быстро, как ты идешь, – и думать так же быстро, как ты, я не могу тоже. Я не образован, мои глаза уже не такие, как должны быть, я медленно читаю, у меня почти не осталось волос на голове, а волосы на лице поседели, и у меня болит спина. Я убивал людей и так часто в те далекие дни получал раны, что стал мертвецом больше, чем наполовину. Я был посредственным солдатом, не самым успешным подпольщиком, более успешным пьяницей, а еще советником твоего дяди, чьей главной задачей было пересказывать ему грязные шутки из моего давнего военного прошлого. Разве это подходящий для тебя человек? Ты начала думать обо мне только потому, что вокруг не было других мужчин, кроме Великого мастера Ли, который был предназначен Зерелде и которого теперь здесь нет. Самое большое достижение в моей жизни – что я не превратился в женщину, когда мы зашли в этот лес. И это почти все. Ты молода. Прояви терпение. Скоро ты выйдешь отсюда, а подходящий парень – молодой, красивый, обаятельный, удалой – будет ждать тебя в Биснаге, когда ты вернешься.
– Так оскорбительно, что ты считаешь, что все, чего я хочу, – отвечала ему Йотшна, – это какой-то молодой смазливый дурак. Они роем вились вокруг меня всю мою жизнь при дворе, и честно сказать, это
– У меня воняет изо рта, – продолжал Халея Коте, – и я храплю сильнее, чем Юктасри, когда сплю. У меня полвека воспоминаний о том времени, когда тебя не было на свете, когда не было Биснаги, когда мир был полон вещей, которые ты не сможешь понять, поскольку они существовали так давно. В своих снах я иногда вижу мечту, что я вернулся туда, такой же молодой, как ты, сильный, полный решимости и надежды, и ничего не знаю о том, как суров и жесток этот мир, как он вышибает из молодых оптимизм и делает их старыми. Я не хочу стать тем, из-за кого ты утратишь оптимизм.
– Мне нравится, когда ты говоришь так романтично, – отвечала Йотшна, – в такие моменты я понимаю, что ты меня любишь.
– Будешь ли ты любить меня, когда я стану больным, начну угасать, двигаться, что неизбежно, навстречу смерти? – вопрошал он. – Неужели ты на самом деле хочешь нянчиться с умирающим и в ответ на всю впустую потраченную на него любовь видеть лишь горе?
