– Иди и разыщи этого нового чужеземца, сира Паеса, и купи у него самую быструю лошадь из всех, что он продает. Иди и обними ее, и скажи, что я шлю ей свою любовь.
– Она тоже любит тебя, – ответил Халея Коте, – а сама ты со мной не пойдешь?
– Ты знаешь, что я не могу этого сделать, – сообщила Пампа Кампана, – я должна сидеть в дыре за альмирой и пытаться организовать массовое движение. Когда-то я была царицей. Теперь стала революционеркой. Или это слишком громкое слово? Лучше сказать, что я ведьма за шкафом.
– Тогда я попрощаюсь, – сказал Халея Коте, – и отправлюсь в свое последнее путешествие.
– Ему было трудно ехать назад, – сообщила ворона, – сначала ему пришлось подкупить португальского торговца, чтобы тот вывел лошадь за городские ворота к секретному месту встречи. Позже, по дороге к лесу, ему стало плохо.
– По дороге к лесу у него начался жар, и он стал бредить, – рассказывал попугай, – он ехал верхом и выкрикивал всякую чушь.
Ворона подхватила рассказ.
– Когда он добрался до леса, то уже полностью лишился сознания и не понимал, кто он есть. Все, что он знал, – он должен зайти в лес, чтобы увидеть ее.
– Но, как вам известно, для мужчин, которые не знают – или забыли, – кто они есть, этот лес – опасное место, – сказал попугай.
– Он забежал в лес, выкрикивая ее имя, – продолжала ворона, – но после начал кричать, а когда чары леса взяли над ним верх, он рухнул на землю и больше уже не поднялся.
– Она бежала, – рассказал попугай, – но было слишком поздно.
– Когда она подбежала к распростертому телу, это уже больше не был Халея Коте, ее возлюбленный, – проговорила ворона с большой торжественностью.
– Это была умирающая женщина лет ста на вид, – грустно сообщил попугай.
– И на ней был костюм старого солдата, – добавила ворона.
Когда царский советник Саяна наконец умер, Пампа Кампана решила, что настало время действовать. К этому времени Видьясагар перестал как-либо проявлять себя. Если он на самом деле был все еще жив, то, вероятно, лежал где-нибудь в кроватке, как древний младенец, беспомощный, цепляющийся за жизнь из чистой злобы, но неспособный быть живым. Его время прошло. Стоящие во главе СБГ офицеры тоже были беззубыми и высохшими. Как будто всем заправляли трупы, мертвые правили живыми, и живые устали от этого.
Из своего алькова за альмирой она начала нашептывать царю. В глубине своего дворца Дева Райя хватался за голову, не в силах понять, откуда вдруг взялись эти необычные новые мысли – он не понимал, как могло появиться в нем такое вдохновение, ведь одухотворенность никогда прежде не была ему свойственна, – и в конце концов начал считать, что сумел достичь состояния истинного гения. Так сказал ему голос в его голове. Он превознес его и заявил, что он, голос, является проявлением этого самого гения. Он должен слушать его и руководствоваться тем, что он – то есть это он лично сам! – велит ему делать.
Голос в голове повелел ему забыть о войне и фанатизме.
“Ты Дева, божественный, да, таков ты и есть, но зачем же быть всего лишь богом Смерти? Тебе не надоело возвращаться домой с войны в брызгах крови, запекшихся и свежих? Не хочешь ли ты вместо этого стать богом Жизни? Вместо армий ты можешь отправлять дипломатов и заключать мир”.
“Да-да, – думал он, – я буду делать ровно так, как сейчас сам себе посоветовал. Я пошлю дипломатов и заключу мир с ними со всеми, почему бы и нет? Даже и с Зафарабадом тоже”.
“И фанатизм, – напомнил ему голос, – забудь о фанатизме тоже”.
“Да-да, – думал он, – я покажу, каким стал толерантным! Я женюсь на джайнистке! На Бхиме Деви, она красивая, я женюсь на ней и тоже буду молиться в ее любимых храмах. И я возьму себе второй женой мусульманку. Ее придется поискать, но я уверен, что справлюсь с этим. Я слышал, что в Мудугале у ювелира-мусульманина есть очень красивая дочь. Присмотрюсь-ка я. А что еще, мой великолепный мозг, что еще?”
“Вода”, – прошептала Пампа Кампана.
“Вода?”
