Этот последний удар, совершенно неожиданный, ибо стена здесь была мощной и совсем не поврежденной, должен был вестись с большой силой и развиваться успешно, потому что крики там нарастали, шум боя разливался все шире и — как казалось старому вождю — приближался.
Нумидиец Хавасса наконец принес доспехи. Великолепный резной панцирь, позолоченный шлем с носом триремы на челе, меч с рукоятью, усыпанной драгоценными камнями. Огромный тианос, широко известный самоцвет, венчавший рукоять меча, сверкнул искрами в лунном свете.
Санхуниатон, пыхтя от натуги, надевал доспехи. Голод отнял у него силы, и когда он наконец облачился в тяжелую бронзу, то горько усмехнулся, увидев, как свободно висит панцирь на исхудавшем теле.
Он перевел дух и огляделся. Крики со стороны торгового порта становились все более смешанными, и в них отчетливо звучало отчаяние. Ворота в стене, соединявшей оба порта, были теперь открыты, и в них копошились какие-то люди. По берегу бежал кто-то к неподвижно стоявшим галерам, хрипло, из последних сил крича:
— К оружию! Все! На помощь! На помощь!
Старый вождь колебался недолго. Он знал, что на галерах лишь малочисленная стража из раненых, что там нет никого из старших по званию. Он решился мгновенно.
— Хавасса, старый варвар, за весла! Вези меня к первой попавшейся галере!
Спуститься в лодку в тяжелых доспехах было огромным усилием, хоть нумидиец и поддерживал своего господина. Он же и взялся за весла, но едва мог ими двигать, сам почти обессилевший. Челн все же поплыл, хоть и отчаянно медленно, по тихой, темной воде порта.
На галерах уже началось движение, немногочисленная стража высыпала на палубы, но люди не знали, что делать. Поэтому, когда Санхуниатон вскарабкался на первый корабль и крикнул, они с готовностью стали собираться вокруг него.
— Все ко мне! На эту галеру! Раненые в ноги — к веслам! Лучники…
Его прервал стон отчаяния:
— О, Танит!
Он обернулся. С палубы галеры он видел вход в порт и все понял. Луна уже сдвинулась к западу, и ее лучи, падавшие теперь косо, проникали прямо вглубь прохода. А там уже вырисовывался черный контур римской триремы, с минуту гудели огромные молоты, и вот первая из цепей с плеском упала в воду.
Прежде чем галера подошла ко второй цепи, Санхуниатон принял решение.
— Римляне входят в Котон! На них! К веслам! Левые весла, раз! Еще раз! Оба борта — вместе! Изо всех сил!
Он оглянулся на остальные корабли. На них было лишь несколько человек, самых тяжелораненых и обессиленных.
— Если погибнем, остальные галеры сжечь! Они не должны попасть в руки римлян! Сжечь! Не мешкать!
Голос старого вождя гремел с прежней, мужской силой. Возбуждение вернуло ему силы, он вел корабль решительно, уверенно, словно к триумфальной победе. И когда молоты загрохотали над второй цепью, а затем римская галера вклинилась под свод входа, меньший пунийский корабль ударил по ней с силой, какую дает отчаяние.
Тотчас же весла разлетелись в щепки, треск ломающихся бортов на мгновение перекрыл шум боя, уже перекатившегося на эту сторону порта, и прежде чем римские абордажные мостики упали на борт нападавшего, пунийцы уже врывались на палубу противника, словно стая изголодавшихся волков.
Но одного мужества было недостаточно. Пунийцев была горстка, раненых, изможденных голодом, едва способных удержать оружие. И хотя они сражались великолепно, с безумием и самоотверженностью, вскоре они были сломлены. Часть их полегла на палубе римского корабля, часть отступала, теснимая врагом.
Санхуниатон тоже хотел перебраться на палубу римской галеры, но ему не хватило сил. Руки, давно отвыкшие от владения оружием, никогда не укрепляемые трудом, исхудавшие от голода, не смогли подтянуть тело, отягощенное доспехами. Он соскользнул с более высокого борта, едва не плача от отчаяния. Но тут же рядом с ним опустился римский абордажный мостик, железными клыками впиваясь в палубу карфагенской галеры, а по нему ровным шагом, плотной массой двинулись римляне. Внизу корабля вдруг застучали топоры, с треском начали лопаться какие-то доски.
Санхуниатон поднял оброненный щит и заслонил собой выход с мостика. При виде его великолепных, позолоченных доспехов римляне на мгновение замешкались. Этого мгновения старому воину хватило, чтобы броситься вперед и сразить первого врага. Пока он яростно рубился со следующими, с силой, какой у него, верно, никогда не было, с пылом юноши и умением старого фехтовальщика, он краем глаза заметил, что остатки его людей отступают и гибнут в неравном бою. Но отчаяние тут же сменилось дикой радостью, когда он увидел, что оба корабля, сцепившись, медленно погружаются в воду. Тонула карфагенская галера, дно которой прорубили неспособные сражаться гребцы, увлекая за собой соединенный с ней мостиками римский корабль.
— Вперед! Вперед! Бей! Танит благословляет! Бей! — крикнул он, безумно бросаясь на толпу, сгрудившуюся на мостике. Лишь бы они не заметили, лишь бы не расцепили корабли!