«Так решил Абдмелькарт. Так решил Абдмелькарт. Так решил…» — безвольно повторял про себя Кадмос, сгибаясь над веслом в такт ударам барабана. Хотя каждое движение, каждое усилие отзывалось в разбитой голове жгучей, острой болью, хотя раны на спине не могли зажить, вновь и вновь разверзаясь от напряжения мышц, — он все равно греб, греб без передышки. В полночь Уман ушел спать, передав кнут другому надсмотрщику, а тот, хоть и не так искусно, орудовал им с тем же рвением.
Зарксас тоже греб, хотя вся его спина, шея и лицо были исполосованы кнутом, нос сломан, а одно ухо надорвано. Отдыхал лишь Идибаал, потому что даже Уман счел, что тот временно не годен для работы. Кнут не вырвал из уст упорного рыбака не только пения, но даже стона.
Ночь, казалось, не имела конца. Кадмос много плавал, видел гребцов за работой, во время похода в Колхиду даже некоторое время был келевстом, но одно дело — смотреть на гребцов, даже сочувствуя им, и совсем другое — грести самому.
«Одаренное речью орудие!» — мудрец Лестерос как-то рассказывал, что так презрительно называют в Греции рабов. Они же здесь были чем-то еще более презренным. Не орудием, но лишь бездушной силой, что приводит орудие в движение. И речью им пользоваться не дозволено, ибо за это тотчас грозит кнут. Им дозволено лишь страдать. Нет, дозволено больше: мыслить и ненавидеть!
Разум работал на удивление напряженно и ясно. Это лишь усугубляло муки, но вместе с тем дарило облегчение и рождало надежду. Пока ясна мысль, несгибаема и воля, а воля должна принести избавление.
Привыкший с детства слушать речи и ожесточенные споры на самые, порой, диковинные темы, Кадмос умел так отрешиться мыслями от своей нынешней судьбы, что даже принялся разбирать собственные чувства и состояние духа.
Им дозволено ненавидеть! Это право раба, лишь бы он ничем себя не выдал. И он чувствовал, как ненависть, рождающая жажду возмездия, начинает овладевать им. Но сейчас… сейчас он мог лишь вынашивать планы мести. Таких мук, каким он подвергнет этого Терона… нет, Умана! Этого подлейшего из подлых!
И тут внезапно пробудилась трезвая мысль, и Кадмос разозлился сам на себя. Он чувствует бездонную ненависть? Разумеется. Но к кому? На ком искать возмездия, чтобы изгладить омерзительные воспоминания, чтобы очистить разум, чтобы жить дальше? Уман? Он должен сдохнуть, сдохнуть в муках, но разве он главный виновник? Не ненавидят же собаку, что больно кусает, — в худшем случае ее просто убивают. Кто-то ее натравил, кто-то научил кусаться!
Терон? Лишь вожак стаи. Подлый, коварный, бездушный, но тоже лишь выученный для этого. Значит, нужно целиться выше. Абдмелькарт? Да, этот негодяй виновен! Это он отдал приказ, это по его выучке и по его знаку кусаются эти псы!
На миг промелькнула мысль, что, быть может, и Абдмелькарт — лишь чье-то орудие, что, может, виновных нужно искать где-то еще, но он тут же отбросил эти догадки. Ненависти нужен был предмет; он понял, что главный виновник — Абдмелькарт, и почти с наслаждением сосредоточил на нем все помыслы о мести.
Он так забылся, что перестал следить за ритмом, отбиваемым келевстом на барабане, опоздал, и его весло с резким треском столкнулось с веслом переднего гребца.
— Скотина! — взвизгнул надсмотрщик, и кнут тотчас напомнил Кадмосу, что на работе опасно предаваться мечтам. Даже таким сладким, как зашивание в пасти Абдмелькарта маленькой гадюки. Разумеется, сперва нужно выбить толстяку поочередно все зубы, а глаза пусть ему выжжет солнце. Срезать веки и положить его, крепко связанного, лицом к солнцу. Нет, все это слишком быстрые, слишком легкие виды смерти. О, нужно придумать что-то иное!
Новый хлесткий удар кнута, раз и другой, отрезвил Кадмоса.
— Спит с открытыми зенками или уже дохнет? — орал надсмотрщик. — Эй ты, смотри, а то позову Умана! О, а вот и он!
Бежал Уман, показались еще несколько надсмотрщиков, все с кнутами, но и с оружием; наверху кто-то выкрикивал приказы, гулко топали спешащие ноги.
Только теперь Кадмос очнулся и принялся внимательно за всем наблюдать. Светлое небо над центральным проемом галеры уже бледнело, мелкие звезды все погасли. Значит, скоро рассвет. На это указывал и холод, больно кусавший израненное кнутом тело. Должно быть, просыпается утренний ветер, потому что галера качается на легкой волне, и весла порой не попадают в воду. Сейчас распустили парус, судно слегка накренилось. Но все равно велят работать веслами. Да что там! Все ускоряют темп. Будто у гребцов после целой ночи работы еще остались силы!
Теперь отчетливо слышны голоса сверху. Говорящие, должно быть, перешли на наветренную сторону. Терон возбужденно кричит:
— Пираты! Пиратская «Мышь»! Видно все яснее! Но они проходят мимо! То ли не заметили нас, то ли боятся!
Ответил ему кто-то, наверное, Такур, лишь мгновение спустя:
— Видеть-то они нас видят! Уже серо, а мы для них видны на светлом фоне неба. А бояться — не видел я еще пантеры, что испугалась бы коровы!
— Но они же проходят мимо! Ясно же видно!
Минута тишины, и возбужденный голос Такура: