Она с грустью взглянула на свои ноги. Нет, на ней были не узорные сандалии, а самые обыкновенные, уже порядком стоптанные, скроенные по римскому образцу. Есть, правда, и другие, нарядные, но они только для праздников.
Внезапно ей вспомнились слова матери, сказанные в сердцах во время ссоры с мужем: Карфаген не создал ничего своего. Одежда скроена по греческому образцу, обувь — по римскому, стекло — финикийское, дома строятся на египетский манер, воины — наемники, музыкальные инструменты — ливийские или нумидийские, а своей поэзии и своих песен нет вовсе.
На это Макасс спокойно отвечал, что да, Карт Хадашт (он никогда не называл город на греческий манер, перенятый и римлянами, — Карфаген) обладает кое-чем своим: деньгами.
Деньгами? Кериза на миг остановилась. Карфаген считается очень богатым государством. Так без умолку твердят ораторы на народных собраниях, так велят верить. Разве богатство — это мощные, говорят, самые неприступные в мире, стены, что окружают город? Или великолепные храмы? Крыша храма Эшмуна на Бирсе вся покрыта золотом. Или дворцы суффетов, дворец Совета Трехсот, Совета Ста? А может, дворцы богачей? Почему же говорят, что государство богато, если ее отец, искусный и признанный мастер-каменотес, должен так тяжело трудиться, чтобы хоть как-то сводить концы с концами? И таких, как он, множество. Они ютятся в отвратительных, перенаселенных пяти- и шестиэтажных домах, где вечно царят шум, крики, плач, суета…
Как же часто эти дома внезапно рушатся, и сколько, сколько людей гибнет! А дворцы богачей в Мегаре почему-то не рушатся никогда. И ни одна из тех холеных, изнеженных красавиц не таскает воду на шестой этаж по крутым, неудобным лестницам, вынесенным на внешнюю стену дома. По лестницам, с которых любой прохожий может заглянуть в жилище. Особенно такие наглецы, как этот молодой Мафо. Несносный нахал!
Ах, если бы у нее была рабыня… Всего одна рабыня, которая бы делала самую тяжелую, самую постылую работу. Кериза со вздохом прошептала это желание — предел мечтаний всех карфагенских ремесленников, — но тут же мысленно добавила, что на рынок за покупками все равно ходила бы сама. Это… это очень приятное занятие. Рабыня носила бы воду и выполняла самую черную работу… Да только отец и слышать об этом не хочет. Да, он бы купил, но скорее раба — сильного и здорового помощника в мастерскую. Ей, Керизе, это бы ничуть не помогло. Пришлось бы еще и думать, чем кормить этого человека.
Но отец неправ. Рабыню часто можно купить по случаю, очень дешево. Вот, несколько дней назад старуха Домарата продавала одну из своих девок, негритянку, еще не старую и годную к работе, вот только пьяный «гость» рассек ей ножом щеку, и она стала такой уродиной, что никто не хотел на нее даже смотреть. Но для домашних дел она бы сгодилась.
Отец все колеблется. Говорит, купить раба можно. Да, его помощь очень бы пригодилась. Но надо думать, что потом. А что потом, когда он состарится? Его уже никто не купит, а кормить-то надо. Выгнать или убить — закон не позволяет. Об этом нельзя забывать.
Кериза с досадой повела плечами. С обычной беззаботностью юности она гнала от себя любые мысли о будущем, а мысль о старости, как о чем-то неприятном, отбрасывала не раздумывая. Старость казалась ей чем-то небывалым, выдуманным, злой сказкой, которой пугают детей.
Но стоило ей оказаться в порту, как все эти размышления мигом улетучились. Здесь она знала каждый камень, и здесь всегда происходило что-нибудь интересное. Корабли со всех концов света, люди в диковинных одеждах, говорящие на непонятных языках, иноземные товары…
Она вздохнула, вспомнив, что случилось пару недель назад. Она наблюдала тогда, как разгружают какой-то египетский корабль. Купец был эфиоп. Уже на берегу, совсем рядом с ней, он показывал покупателю привезенные ткани. Один из свитков развернулся. С той самой поры Кериза тяжело вздыхала при одном воспоминании о том мгновении. Ах, иметь бы когда-нибудь пеплос из такой ткани — тонкой, переливчатой, дивно струящейся по телу. У жрицы Лабиту, которой она иногда причесывала волосы, был точно такой же шарф, и она говорила, что он из тех краев, куда не дошел даже Александр, царь македонский. А ведь тот покорил почти весь мир… Но пеплос, пеплос из такой ткани — это была мечта, от которой пропадал сон. Но сколько же он, должно быть, стоит? Страшно подумать. Даже тот покупатель, хоть и походил на богача, кажется, колебался.
В порту какая-то огромная понтийская пентера как раз выходила в море, но это было делом обычным. Все знали, что она везет груз пурпурной ткани, столь желанной и ценимой на востоке. Раньше ткани красили во всех финикийских городах. Теперь же это доходное ремесло перебралось в Карфаген, ибо лишь в его окрестностях еще сохранились драгоценные моллюски, дающие пурпур.