— Вот как? О, я не хочу, чтобы вы были в убытке. Бодмелькарт, вели, пожалуйста, чтобы эта девка обнажилась! Храбрый Гидденем хочет убедиться, каковы ее формы!
Хозяин дома без колебаний исполнил ее желание, и пир очень быстро приобрел характер оргии. Гидденем с трудом сдерживался, чтобы не вскочить со своего места и, по примеру товарищей, не исчезнуть где-нибудь в глубине дворца с одной из рабынь или даже приглашенных дам, а Лабиту слушала его все более откровенные, доходящие до цинизма признания, смотрела на его нескрываемое возбуждение, ловила взгляды, которые он бросал на других женщин, и мучилась, словно ее сжигали заживо.
На следующий день она купила у Бодмелькарта ту белокожую рабыню, на которую с такой бесстыдной похотью взирал Гидденем, когда та по приказу господина сняла одежды. Она заметила также, что молодая жена Хирама, родича суффета Абибаала, пьяная, как и большинство гостей, позволила своему пеплосу соскользнуть с плеча и, почти до пояса нагая, кокетливо поглядывала на Гидденема. Через пару дней Хирам, к великому своему изумлению, узнал, что назначен наместником суффетов в Утике и должен переехать в этот город.
Теперь Гидденем, впервые призванный жрицей, явился в назначенный час — удивленный, даже слегка встревоженный.
— Ты звала меня, достопочтенная? — спросил он, низко поклонившись. — Я пришел, хотя это было нелегко. Наш Баалханно, доблестный вождь, знающий врагов лишь как пленников, объявил в гвардии боевую готовность и не позволял никому выходить из дворца. Поэтому я и вынужден таскаться в этих железяках, да и, прости, времени у меня очень мало. Лишь когда я шепнул вождю, что Рим непременно узнает об этом и косо посмотрит на боевую готовность гвардии, он тут же начал изворачиваться и дал мне разрешение. О, боги, что за комедия! Одни дрожат при слове «Масинисса», другие готовы пасть на колени при упоминании Рима, а народ кричит о владычестве на море, ничего не понимая! И не ведает, как дорого за это можно заплатить!
Болтливость гвардейца позволила Лабиту немного остыть и прийти в себя. Ибо Гидденем в золоченых доспехах клинабара был еще прекраснее. При виде его слабели колени, и сердце колотилось в груди. Ох! Греки, верящие в бога Адониса, правы! Это бог, принявший человеческий облик! Это не может быть простой смертный!
Гидденем носил кампанские доспехи, модные в последние годы среди офицеров гвардии. Легкий панцирь состоял из двух богато украшенных, позолоченных и плотно прилегающих к телу пластин — нагрудной и чуть более скромной наспинной, соединенных на плечах и над бедрами подвижными, тоже изукрашенными застежками. Под доспехами — голубая туника, цвет суффетов, на ногах — высоко зашнурованные сандалии, шлем — традиционный, плоский, без гребня и наносника, но с богатой чеканкой.
Лабиту была благодарна воину за его многословие, ибо оно позволило ей овладеть собой и ответить спокойно.
— Благодарю тебя, Гидденем, что ты, преодолев такие трудности, все же пришел. Хотя моя просьба, а вернее, простое предложение, не так уж и важна. Ты, верно, знаешь, что скоро будет объявлена священная ночь и рощи Астарты откроются.
— Знаю! — рассмеялся Гидденем. — У нас в гвардии уже все об этом говорят и радуются. Если бы старый Баалханно вздумал и в эту ночь поддерживать свою боевую готовность, то, наверное, вспыхнул бы бунт!
Жрица презрительно поджала губы.
— Понимаю. Для вас, воинов, это лишь повод для разврата, а до жертв вам и дела нет.
— О нет, достопочтенная! Каждый приносит жертвы, кто сколько может. Твои жрецы, святейшая, за этим хорошо следят.
— Ох, не преувеличивай! В самом гнусном лупанарии вы тратите больше денег, чем стоят все ваши дары. А в роще все же иначе.
— Верно говоришь, достопочтенная!
— Каждый из вас всегда надеется на какое-нибудь особенное приключение.
Гидденем рассмеялся почти вызывающе.
— Это правда, и такое случается. Я сам в прошлом году был избран дамой, которую потом встретил в лучшем обществе. Хотя в роще она и скрывала лицо под вуалью, я все же узнал ее по серьгам.
— Ты ведь не показал, что узнал ее?
— Нет, достопочтенная! Как можно?
— Ну, это к счастью. Ибо богиня могла бы тяжко тебя покарать.
— Говорят. Но, святейшая, там наш толстый вождь…
— Хорошо. Буду краткой. Слушай, Гидденем! Эта священная ночь будет особенно торжественной. Для спасения города нужно умилостивить богиню. И потому я не хочу, чтобы твои товарищи превратили это в оргию. Понимаешь?
— Не совсем, достопочтенная. В эту ночь Танит ведь зовется Астартой и радуется любви.
— Вот именно, это должна быть любовь.
— А, начинаю понимать. В особой обстановке, при музыке, приглушенном свете…
— Именно так. Я знаю наверняка, что многие девы принесут в эту ночь богине в жертву свою девственность. Что будут женщины из первейших домов…
Она осеклась, с трудом заставляя себя сохранять спокойствие, ибо глаза Гидденема блеснули, и лицо его выражало такое нескрываемое любопытство и вожделение, что жрица почувствовала в сердце острую боль. Она пересилила себя и закончила уже быстрее: