— Всё устроено не так просто, как ты думаешь, — поморщился Антон. — Обществу нужны не только рабочие. Для равновесия и устойчивости такой сложной системы нужны очень многие элементы. Некоторые из них кажутся бесполезными, скорее даже вредными, как аппендикс…
— Во — во! — поддакнул я. — Тут ты в точку попал.
— Ох уж эта зашоренность мышления… — замученным голосом произнес Антон. — Почему все видят только черное или белое? Я же объяснил тебе — он просто играют данные им роли. Ты, как библиотекарь, наверняка читал о вымерших видах. Помнишь стервятников и гиен?
— Угу.
— Ну и как, насколько они привлекательны? Но ведь кто‑то должен быть падальщиком, правда?
— «Эти» себя не падальщиками, а элитой считают.
— Они и должны так считать. Чтобы никому из них в один момент не пришла мысль поменять свой социальный статус.
— Ладно, пусть так. Но как они могут что‑то решать? Они все идиоты! У них мозги наркотой сожгло!
— Чем они меньше думают, тем лучше, поверь.
— И долго проживешь такой жизнью?
— А зачем им жить долго? Если они расплодятся, система не сможет обеспечить их нужды. Все работает на равновесие, Валентин.
— Очень странное равновесие…
— Валентин, — Антон покровительственно улыбнулся. — Оно ведь возникло не спонтанно. И сохраняется почти четыре тысячи лет не из‑за какой‑то случайности. Я понимаю, почему тебя коробит от одной мысли о них. Именно поэтому они, насколько это возможно, изолированы от настоящих людей. Но в любой экосистеме есть падальщики.
Да, они так и будут всю жизнь стремится к ярким побрякушкам и антисоциальному образу жизни, думая, что именно в этом заключается счастье, хапая всё больше и больше, пока наркотики не сделают всё это неважным. Для этих людей не предусмотрено счастье, только безумная гонка за его искаженным подобием. Зато они на вершине социальной лестницы. Это что‑то вроде отстойника, куда попадает всякая гниль. Там плохо пахнет, как и в любом другом отстойнике, но зато в остальном городе чисто. Чтобы такие как ты могли спокойно жить и работать, генетический мусор, склонный к асоциальному поведению, должен быть изолирован. И если такие люди с патологическим упорством стремятся к власти, логично дать им иллюзию, что эта самая власть у них есть, надо только отгородится от остальных и оберегать своё сокровище.
Надолго воцарилось молчание. Я придумывал возражения, перебирая в голове один вариант за другим. Все настолько веские и логичные, что было очевидно — Антон и сам их знает и легко опровергнет.
Потом мысли свернули на Ирен. Мы с ней всего два месяца знакомы, но я уже задумывался о более серьёзных отношениях. В конце концов пора уже и остепенится. Но кто она в этой безумной схеме? Способностей у нее никаких, секретарем работает. Передатчик моего генетического материала в следующее поколение? У мамы кстати, тоже нет способностей, всю жизнь учителем в школе отработала.
— Я так понимаю, ты сейчас себя накручиваешь, представляя, что все мы винтики в бездушном механизме, — прервал молчание Антон. — И никакие доводы на тебя не подействуют. Придется подождать, пока ты привыкнешь к этой мысли.
Он встал, вяло махнул рукой на прощание, и вышел. Я сидел, не зная, не то что мне делать, а даже и думать. Взгляд упал на папку с досье. Ничего нового отсюда не вытащить, все истории посмотрены. Если не считать папку, в которой истории хранились…
Антон стоял, сложив руки за спиной, у окна, задумчиво вглядываясь в черную бездну за толстым стеклом. Тьму с той стороны безуспешно пытались разогнать сотни и тысячи мелких колючих звездочек. Папки в руках у Антона не было, он лишь барабанил пальцами левой руки по запястью правой.
За спиной послышался едва слышный шорох, и Антон обернулся, одарив вошедших доброжелательной улыбкой. Напротив стояли Дэнил и Чеслав.
— Ну вот я и попался, — сказал Антон, качнув головой, словно соглашаясь с собственными словами. — Признаюсь, не ожидал такой прыткости и изобретательности. Что за фокус вы проделали с трансгрессором?
Вместо ответа Дэнил сделал длинный скользящий шаг вперед, самую малость склонился вправо, и почти неуловимым для взгляда движением, врезал Антону в челюсть. Тот отлетел к окну, ударился спиной о стекло и сполз на пол.
— Должен сказать, — все тем же вежливым тоном сказал Антон потирая скулу, — что я не чувствую боли. Поэтому, если ваша цель — заставить меня страдать и бояться, то вы зря теряете время.
— Не беспокойся о нашем времени, у нас его много, — сказал Дэнил, и в его руке блеснул нож.
Блеск размазался в воздухе, и нож по самую рукоять вошел в шею Антона. Тот захрипел и из последних сил схватил Дэнила за запястье. Дэнил не обратил на это движение никакого внимания, принявшись деловито отделять голову от туловища.
Открыв глаза, я первым делом поднял ладонь с папки и потер шею. Сомнительное удовольствие, когда тебе голову отрезают. Потом почесал затылок. Это что получается? Антону когда‑то голову отрезали? По нему не скажешь.
