Мелкие противные узелки под рёбрами рассосались, пришла лёгкость. Они неторопливо спускались по склону – старший и младший, сихирсы и багымсы – и молчали. Взвешивали слова.
– И что, ты всё это устроил ради того, чтобы преподать мне урок?
– Делать мне больше нечего. Мне нож нужен, силой древесной напитанный. Чем моложе – тем лучше. Считай, это услуга за услугу.
О какой услуге может идти речь, Айрат не понимал, но предпочёл промолчать. Обида на Казимира ещё не вся выветрилась. И на самого себя.
– На вот, – колдун вытащил из рюкзака небольшой пузырёк из тёмного стекла, изнутри по стенкам медленно стекала густая, как сосновая смола, жидкость. – Это деду. Замир укатил на конференцию, снадобье не приготовит. Лично Фанис от меня вряд ли примет, а от тебя – возьмёт.
– Не отрава? – подозрительно покосился Айрат.
Сихирсы коротко хмыкнул и взъерошил мальчику волосы.
– Нет. Снадобье лечебное. Скажешь – от Мира. Чтоб не врать. Пусть дед поскорее выздоравливает, он нам всем здесь нужен. Тебе особенно. На билет денег дам или – хочешь – с тобой поеду, чтоб не заблудился.
– Просто так?
– Просто так.
В городе пахло горькой химией. Казимир ждал на парковке, а Айрат с большим пакетом шёл к инфекционному боксу. Белая одноэтажная коробка напоминала сельский магазин, только со всех сторон облепленная предупреждениями.
Передачки уже не принимали, поэтому мальчик тихонько постучался в окно дедовой палаты. Дед приоткрыл окно и втащил пакет. Выставил нехитрую снедь – кефир, пару булок, малину, творог. Со дна достал бутылёк со снадобьем и долго вертел в руках. Наконец, покончив с наружным осмотром, дед откупорил пробочку, понюхал, провёл сухоньким пальцем по ободку, облизал.
– От кого, говоришь?
– От Мира.
– Ну-ну, – с хитрецой отозвался дед и долгими глотками выпил густое снадобье. – Липу в меду передержали. Мало опыта у Казимира в этом деле, ну да ладно, не так уж сильно я и болен.
Дед с улыбкой не кашлянул, а прямо произнёс: «кху-кху». Подмигнул внуку. Айрат виновато разглядывал переплетение решёток на окне.
– Дед, а ты что думаешь – можно дружить с тёмными?
– Дружить – можно. Дел иметь – нельзя. Разумеешь? У них свои интересы испокон веков были, у нас свои. Да… Казимиру моё спасибо передай, за то, что вместо меня с тобою носится.
Мальчик готов был провалиться сквозь землю.
– Чего сквасился? Я ж против него слова не говорю. Неплохой он. Это… Толерантный. Только не все такие, разумеешь?
– Разумею.
– Ну, спасибо, что заглянул, – дед рассмеялся и подмигнул. – Теперь-то я на поправку махом пойду. Чтоб, когда вернулся – все дела по списку сделал. Отзыв буду писать со всей строгостью, не посмотрю, что родня.
Айрат кивнул. С остальными заданиями в списке он уж точно справится.
Обычно Кузьмин дарил своим девицам шубы. Ядовито-зелёные, ядрёно-синие, токсично-жёлтые – красивые. Девицы уходили довольные.
– Меня, Кузьма, вообще-то Олеся зовут, – говаривала очередная пассия, прикрываясь подарком.
Он пожимал плечами и скрёб рукой щетину на щеке.
Имя у Кузьмина было Борис, и отчество Борисович, но к нему везде липло – Кузьма, и он не протестовал.
«Понимаешь, деточка, – после шампанского он становился болтлив, – Дед Мороз – п
Кузьма работал заливщиком льда на московской арене «Динамо». Но любил он не хоккей, а заливать лёд. Его катки хвалили Тарасова, Овечкин и Навка. Он работал, как говорили, с «щепоткой волшебства».
Знавали Бориса Кузьмина и на горнолыжных склонах. Он был спецом по искусственному оснежению и оледенению. Зимы плохели, средние температуры повышались, и Кузьма был нарасхват.
Девятое марта – подходящий день, чтобы дарить женщинам подарки, но Борис думал не об этом. Он думал, как и где будет
Задумчивый, пил он кофе (остывший, но не холодный), стоя возле борта каточка, им же залитого в саду им. Баумана. Теплело. Минус один и две десятых, прикинул Кузьма. Он стоял в кепке и кожанке, в ботиночках на тонкой подошве. Никаких тулупов и тёплых шапок не признавал, скидывал в апреле с себя всё до шорт и футболки, в плюс пятнадцать плавясь от жары.
Смотрел на людей, думал, что катаются кое-как, а ведь каток тоже
А на той неделе плеснул немного чуда под валик заливочной машины, по льду растёкся настоящий мороз, волшебством проникнув в коньки посетителей, – обыватели превратились в плющенок и бутырских.
В борт, словно шайбой, что-то грохнуло – Кузьма вздрогнул.
