Пока шла сюда, Верея видела такие участки: заросшие, с развалившимися строениями или вовсе пустые, разве только с горами мусора. Она знала, чего ожидать, она заранее себя готовила, и всё-таки – разве можно подготовиться к тому, что погублено твое прошлое? Что всё, что жило, играло красками на солнце и защищало от дождя, стояло твердо и было в порядке, окажется разрушенным, тусклым, пыльным, потрескавшимся. Почти мёртвым.
Забор, теперь серый, весь покрытый лишайником, как ни странно, ещё стоял, и открылся ржавый запор. Верея вошла, осторожно ступая на редкие, оставшиеся от деревянного настила, доски.
Всё это ничего. Покосившееся – только бы не прогнило. Пыльное – только бы не ограблено. Потрескавшееся – только бы не опустошено. Всё поправимо. Всё поправимо.
Только б не пусто.
– Сестрица, – она позвала. – Сестрица!
Ответа не было.
И работа пошла.
Приехали инструменты, материалы, банки с краской. Верея не строила заново, не переделывала – она тщательно восстанавливала всё, что было разрушено.
Всё, что не могла делать сама, выполнялось под её присмотром. Ничего нельзя было нарушить – но что такое могло нарушиться, она бы сказать не могла.
Здесь не нужно было обдумывать, делать умозаключения, приходить к логическим выводам. Верея чувствовала, ощущала, помнила – и каким-то образом знала, что этого было достаточно. Не нужно размышлять, почему дом непременно снова должен стать того же светло-зелёного цвета – цвета «зелёного мха», как она узнала из каталога. Почему узор на наличниках такой, а не этакий. Почему доски крыльца такой ширины.
Она угадывала, что так должно быть. Ведала.
«Наверно, так можно писать рассказы, стихи или музыку, – она думала. – Подхватываешь вот так, аккуратно, какой-то поток в голове, и осторожно ему следуешь. Внимаешь, обращаешься бережно. А что это за поток – твои ли идеи, воспоминания, или часть некой универсальной, общечеловеческой памяти, единого существа, разума разумов – кто знает, да и нужно ли знать».
По вечерам Верея поднималась на чердак.
Здесь она тоже приступила к уборке – медленно, осторожно. Начала от лестницы и постепенно, постепенно приближалась к старому холодильнику. Подмести, убрать паутину, стереть пыль. Шаг за шагом.
Перед сном она усаживалась на старую софу – софа отчаянно скрипела – и принималась за рукоделие. Тёплый свет лампы освещал всё вокруг – и пяльцы. Сначала Верея мурлыкала какую-то мелодию, потом напевала, потом принималась говорить, как бы сама с собой:
– Помню, как-то весною начали пропадать продукты: немного сыра, немного молока, немного хлеба. Всегда – последний кусок или последние полкружки. Мать винила меня, кричала, звала эгоисткой. Говорила, что вечно съедаю самое вкусное. А потом как-то она готовила рагу – а я его терпеть не могла и не ела – и за ужином вся семья поперхнулась. Смотрят: а в нем сурепка.
Или:
– Стал кот по ночам «тыгыдыкать». И не молодой был, а, видимо, начал носиться: шуметь, скакать, ронять вещи, особенно посуду. И всегда оказывался не там, где шумело. И вот отец как-то ночью пошёл его ловить, а навстречу дед, почему-то в шапке. «Ты чего не спишь?» – отец спрашивает. «Ничего, скоро высплюсь», – тот отвечает. Наутро дед вспомнить даже не мог, что вставал. «Спал я, – говорит, – никакой кот меня не разбудит, хорошо сплю. Разве только сердце перед сном колет». А через неделю дед умер. И «кот» шуметь перестал.
Или:
– Варим вот какое зелье. Сначала котовник, пара цветков боярышника, горсть цветков липы, мяты три листа и зверобой. Или – сначала котовник, целые цветки ромашки, тысячелистник, чабрец. Мать ругалась, что перевожу травы, перевожу чай. Пришлось перейти на амброзию, подорожник и пырей, а ещё листья малины. Живот болел три дня. Мать потом месяц хваталась то того, то другого. Потеряла на огороде кольцо – так и не нашла.
Поговорив так и даже успев что-то вышить, Верея вставала и с надеждой глядела в дальний угол чердака, налево от холодильника. Там стоял старый шатающийся стул, погребённый под кипой белья. Этот угол она не трогала. Порой, во время песни или рассказа, ей слышалось, будто кто-то там копошится.
Баня сохранилась на удивление хорошо – единственное, пришлось подлатать кровлю. Верея прогнала ос с потолка предбанника и принялась за уборку.
– Хватит мести-то. Пора уж попариться.
Она замерла. Медленно, медленно обернулась.
Никого.
– Ну, куда смотришь. Я под полком.
Она поклонилась.
– Ишь, какая. Смирная. Знаешь, ведаешь. Другая б была, не заговорил бы. Только попарилась бы, а? Мне вперёд людей нельзя, а страсть как хочется.
– Я… вас не знаю. Вы… тут всегда жили? – она подбирала слова.
– Всегда – не всегда, а сколько баня стоит, столько жил. Не знаешь, понятно, мала была. Бабка внутрь заносила, мылила, водой обкатывала, да и уносила, всю закутавши. Видел-то тебя редко. Хозяюшка, та да, та с тобой только что днями не разговаривала.
Она напряглась, подобралась.
– Знаешь… хозяйку?
– Как не знать? Всем хозяйством заведует, банею тож. Один раз подговорила мать твою кипятком обжечь, ну и рад стараться.
– Это за что?
