После он возникает в ногах моей кровати и на меня смотрит. Кожа у него — холодного голубого оттенка, будто его обожгло свечение от экрана телевизора. Черты его мраморного лица совершенны, как самая лучшая фраза, которую я когда-либо написал. Его глаза так печальны, что я не могу встретиться с ним взглядом: в его лице столько лет боли, столько лет желания выйти из плоти. Он говорит со мной, и хотя я не могу его слышать, но знаю смысл. Я снова плачу, но тихо, тихо… Голоса с улицы звучат громче, и позвякивание колокольчиков так мягко.
Д:Красивый пассаж из довольно эксцентричного рассказа. Откуда взялся карлик? Из вашего воображения или из вашей жизни?
X:Первоначально из жизни. Когда я учился во Флоридском университете, у меня был однокашник по имени Дэвид Уилсон, карлик. Мы ходили в один семинар по статистике. Он помогал мне в самых трудных местах. Он был беден, но не получал достаточной финансовой поддержки, и средние оценки у него были недостаточно высоки, чтобы надеяться на грант, поэтому он сдавал себя в аренду на состязание по бросанию карлика в местных барах. У него был талант к математике, а ему приходилось предлагать себя в барах и иногда на ярмарках, когда они к нам приезжали. Однажды он перестал ходить на занятия, а на следующей неделе из довольно скандальной статейки в местной газете я узнал, что он упился до смерти.
Д:Он являлся вам в ногах вашей кровати?
X:Если вы помните, я решил никогда больше не писать про Амбру, но поначалу я намеревался вообще не писать. И не писал. Пять месяцев не подходил к столу. Это был сущий ад. Мне пришлось выключить часть самого себя. Это было словно неумолимый зуд в мозгу. Мне пришлось отучиться делать записки на клочках бумаги. Пришлось отучиться замечать окружающее. Или, точнее, мне приходилось игнорировать эти потребности. И я думал про Дэвида Уилсона, потому что мне всегда хотелось о нем написать, но я не мог. Наверное, я решил, что если буду думать про рассказ, который не могу написать, то безобидно почешу зудящую болячку… И вот тогда меня стал преследовать карлик — или то, что я считал карликом. Он стоял в ногах кровати и… ну, вы читали рассказ. Чтобы от него избавиться, я сдался и сел писать то, что стало потом «Наукой покидать плоть».
Д:Но он уже был Двораком.
X:Нет. Дворак был просто карликом. В нем нет ничего от Дэвида Уилсона. Дэвид был добрым, святой души человеком.
Д:В рассказе упоминается бульвар Олбамут.
X:Да, упоминается. Я не только нарушил мою клятву не писать, но Амбра, хотя и в несколько искаженном виде, пробралась во все мои произведения.
Д:Вы видели карлика снова?
X:Один последний раз. Когда он превратился в морского дьявола, в манту. Вот тогда я понял, что принес с собой что-то из Амбры. Это до чертиков меня испугало.
Д:В стенограммах морской дьявол упоминается, но не описывается. Что такое морской дьявол?
X:Вы никогда не слышали про морского дьявола?
Д:Возможно, под другим названием. Пожалуйста, объясните, что это?
X:Большая, черная, обитающая в соленой воде… рыба, наверное, но с широкими плавниками, как огромные, изящные крылья. Обтекаемая. Гладкая. Как очень большой скат или камбала.
Д:Ага! Камбала! Простите мне мое невежество.
X:Вы явно слишком много времени отдаете работе.
Д:Возможно, вы правы, но возвращаясь к теме: эту рыбу вам дал призрак карлика? Очень важно правильно разобраться в символизме.
X:Нет. «Рыба» с самого начала была карликом, просто дурачила меня. Карлик превратился в манту.
Д:Так в манту или в морского дьявола?
X:Но это же одно и то же!
Д:Хорошо. Как это произошло?
X:Жаль, но не могу утверждать, что Ханна тоже видела превращение, ведь она уснула. Ночь выдалась холодная, сна у меня не было ни в одном глазу, все до единой мышцы в моем теле были напряжены. Внезапно, как это случалось раньше, Уилсон появился в ногах моей кровати. Он долгое время с улыбкой наблюдал за мной… а потом, прямо у меня на глазах превратился в рисунок пером: только линии, а все остальное — прозрачное. Потом рисунок начал заполняться мутными черными чернилами — как из кальмара. Вам известно, что такое кальмар?
Д:Да.
