— В ней пусто, — крикнул он. — Клетка пуста. Но я ее возьму.
Вверх всплыл неразборчивый ответ. Когда его глаза привыкли к сумраку внизу — далекий поверенный на стуле, мать и сын еще стоят бок о бок, — на одно ужасное мгновение ему показалось, что они плавятся. Мальчик словно прикипел к чемоданчику, его зелень неотделима от белизны руки. Культи женщины были невероятно белыми, точно у нее выросли новые кости. Поверенный превратился просто в мазок зелени.
Снова оказавшись на полу, обретя твердую почву под ногами, он не смог сдержать дрожи.
— Все бумаги я пришлю вам завтра, — сказал он, — когда внесу все предметы в опись.
Повсюду, на сиденьях стульев, на столе, на книжном шкафу, поднялись на тонких ножках белые грибы с опущенными красным шляпками.
Поверенный на стуле неудержимо хихикал.
— Приятно было познакомиться, — сказал Хоэгботтон, отступая к двери, ведущей в комнату, которая вела в соседнюю комнату и в комнату за ней, а дальше (хотелось бы надеяться) на улицу, а к тому времени он уже побежит со всех ног. Из культей женщины вылезли белые нити мицелия, лениво пробиравшиеся вокруг запекшейся крови и ею скрытые. Ее глаза медленно затягивало белым.
Хоэгботтон попятился к разломанному столу и едва не упал.
— Как я и говорил, приятно было иметь с вами дело.
— Да, да, да, да, — выдавил поверенный и захихикал снова, кожа у него сделалась зеленой и морщинистой, как у ящерицы.
— Тогда мы скоро увидимся. — Пробравшись задом к двери, Хоэгботтон пошарил у себя за спиной в поисках ручки. — И при… при лучших… — Но не смог закончить фразы.
Руки у мальчика стали темно-зелеными, ворсистыми и расплывчатыми, точно натюрморт пуантилиста. Его чемоданчик, некогда зеленовато-голубой, сделался черновато-зеленым, ведь микофиты затянули его так же, как плющ восточную стену особняка. И хотя в глазах ребенка Хоэгботтон прочел ужасающее понимание происходящего, мальчик все же держал маму за руку, а белые нити обвивали конечности обоих, точно сплавляли их воедино.
Впоследствии Хоэгботтон решил, что простоял бы целую вечность, держа руку на двери, слушая скулящее хихиканье поверенного, если бы не то, что случилось дальше.
Разбитые часы застонали и пробили полночь. Дребезжащий звон эхом раскатился по комнате, отдался в тысячах склянок с заспиртованными животными. Поверенный с внезапным ужасом поднял взгляд и вдруг, мягко хлопнув, взорвался легким дождем изумрудных спор, которые западали на пол с медленной и безмятежной грацией парашютиков одуванчика. Его будто разорвал сам хлопок.
На улице Хоэгботтон сорвал с себя маску, рухнул на колени и сблевал у фонтана, охранявшего проход к бульвару Олбамут. У него за спиной, на пятачке темно-зеленой травы тлели серые с черным тела Дэффеда, его дочерей и второго сына. Вонь паленого мяса смешивалась с запахом плесени и дождя, гравировавшего Хоэгботтону спину. Руки и ноги у него дрожали от обессиливающей слабости. Во рту пересохло. Долгое время он стоял неподвижно, глядя, как капли дробят его отраженье в чаше фонтана. И дрожал, как подрагивала вода.
Никогда раньше он не подходил так близко. Обычно они умирали или задолго до его появления, или через много времени после ухода. Скулящее хихиканье поверенного еще щекотало ему слух, а с ним мягкий хлопок спор. Он поежился, заставил себя расслабиться, поежился снова.
Всякий раз, когда Алан Бристлвинг (как он это часто делал) вслух сомневался, так ли уж разумно браться за столь опасные предприятия, Хоэгботтон только улыбался и переводил разговор на другое. Его разрывали два противоречивых порыва: горячечное возбуждение и желание бежать из Амбры, вернуться в Морроу, в своей родной город. Но когда тускнело в памяти каждое следующее приключение, возвращался кураж, всякий раз почему-то все возраставший.
Сплавленная с чемоданчиком рука мальчика…
Держась за испачканный лишайником обод фонтана, Хоэгботтон окунул голову в шелковистую воду. Холод его потряс. Он пробился сквозь оцепенение, защипал кожу, обжег ноздри. У него вырвался всхлип, за ним другой и третий, и ему снова пришлось наклониться над водой. Внезапно у него похолодел загривок. Подняв лицо, он поглядел на свое отражение — маска, которую он смастерил, чтобы скрывать эмоции, исчезла. Он снова стал самим собой.
Хоэгботтон поднялся на ноги. Через двор люди капана, забыв про тела, взялись забивать досками двери и окна старого особняка. Никто не поднял жалюзи, возмущаясь, что их оставили внутри. Никто не колотился в двери, моля его выпустить. Они уже начали свой путь.
Один взгляд на лицо Хоэгботтона, когда он, спотыкаясь, выбежал из дома, сказал людям капана все. Без сомнения, они оставили бы и его внутри, если бы не взятки и его репутация человека, умеющего выживать.
Он вытер рот платком. Купленный им товар будет плесневеть в особняке, неиспользованный и некаталогизированный, если не считать записи в гроссбухе с пометкой «Потенциальные приобретения: Утерянные». В зависимости от того, какие истеричные указы издал на этой неделе капан, особняк и прилегающую к нему территорию обнесут забором или, возможно, даже подожгут.
