Как феномен зеленые и красные одновременно притягивали и отталкивали Лейка. Чтобы не объяснять долго, зеленые считали недавнюю смерть (великого) композитора Восса Бендера трагедией, а красные видели в недавней смерти (деспотичного) композитора Восса Бендера благословение. За имена они себе взяли названия, соответственно, самого любимого и самого нелюбимого цветов Бендера: зелень молодости, проведенной в лесах Морроу, и краснота флажков грибожителей, которые, как он считал, похитили его кузена.
Без сомнения, эти две политические фракции исчезнут так же быстро, как и появились, но пока Лейк носил зеленый флаг в левом кармане, и красный в правом — чтобы наилучшим образом изъявить пламенный патриотизм. (Если судить исключительно на слух, Лейк симпатизировал красным, хотя бы потому, что утром, днем и ночью зеленые загрязняли воздух тысячами мелодий Бендера. Лейк почти не слушал музыку Бендера, пока композитор был жив, и злился, что пришлось менять свои привычки теперь, когда он умер.)
Столкнувшись с этой догмой, Лейк подозревал, что его решимость продолжать еженедельные походы на почту указывает на какой-то изъян характера, фатальное любопытство художника. Ведь он знал, что рано или поздно вытащит из нужного кармана не тот флаг. «И тем не менее, — думал он, хромая по авеню Труффа, где даже тромбозные сгустки кувшинок в аккуратных ящиках с водой вдоль дорожки напоминали ему о конфликте, — как еще упражнять хромую левую ногу?» А кроме того, ни одна наемная повозка не повезет его через спорные территории.
Лейк нахмурился, когда, размахивая красными флагами, на улицу выбежали юнцы в расшитых красными пуговицами куртках. Лейку уже был виден вдалеке угол почты, залитый редкостным утренним светом, ложившимся как золотой дождь.
Следующая в перечне «Причин, почему следовало остаться дома» касалась (к немалому раздражению Лейка) самой почты. Он не питал симпатии к архаической архитектуре здания и лишь умеренное уважение к его назначению: поскольку качество частной монополизированной почтовой службы оставляло желать лучшего, большинство заказов ему все равно доставляли курьеры. Еще у него вызывало отвращение то, что он знал о ее истории, обо всех этих штабелях «гробиков», как он называл почтовые ящики. Нагроможденные вдаль и вширь по всему огромному залу, эти ящики поднимались до самого потолка. Надо думать, мертвые дети, которых раньше в них хранили, пытаясь вознестись на небеса, оказались в ловушке под безобразным желтым потолком и по сей день бьются в него эктоплазменными головками.
Но когда впереди встала почта — громоздкая и желобчатая, смутно похожая на чудовищную, впавшую в маразм старуху, — ничто не стало бы для него большим ударом, чем недавняя смена названия на «Мемориальная почта имени Восса Бендера». Непристойная поспешность! Ведь (великий, деспотичный) композитор и политик умер всего три дня назад! Смотря каким сплетням верить, причина смерти варьировалась от сердечного приступа до яда. Его тело увезли тайно, но еще не кремировали, чтобы, согласно распоряжению самого Бендера, развеять над рекой Моль. (Не говоря уже о том, что отколовшаяся фракция зеленых в шквале памфлетов и плакатов возвестила о воскрешении своего возлюбленного Бендера: дескать, он возродится в облике первого ребенка, родившегося после полуночи ровно через год со дня его смерти. «Интересно, — желчно спросил себя Лейк, — будут ли у новорожденного вырываться изо рта соловьиные трели?»)
От одного только переименования он заскрипел зубами. На его до нелепости завистливый взгляд (нет, он и сам знал, насколько это нелепо, но ничего не мог с собой поделать), уже на каждом третьем хоть сколько-нибудь важном здании поверх старых табличек было неряшливо налеплено имя композитора безо всякого уважения к приличиям или перспективе. Разве мало, что при жизни Бендер был практически тираном в искусстве, раздавил всю оперу, весь театр, не укладывавшиеся в его старомодный мелодраматичный сентиментализм? Разве мало, что он фактически правил городом, который одновременно презирал культ личности и упивался им? Неужели теперь ему понадобилось узурпировать город целиком, до последнего камня, навсегда превратив его в свой мавзолей? По всей видимости, да. По всей видимости, местные жители вскоре окончательно заблудятся, так как каждая авеню, аллея, бульвар и проулок будут переименованы в «Бендер что-нибудь». Бендером или, для разнообразия, Воссом станут называть всех новорожденных. И целое поколение Воссов и Бендеров будет спотыкаться и путаться по городу, который, как обезличенное оскорбление, на каждом углу будет бросать им в лицо их же имена.
