Его походка приобрела целеустремленность и быстроту, пока, прибыв к своей цели, он не оказался среди молящихся, пилигримов и священников, где смотрел на бесконечные пермутации молитвенных гротов, шпилей, куполов и арок соборов мириадов религий, точно никогда не видел их прежде. Зеленые и красные здесь не бесчинствовали, и потому улицы запрудили беженцы от их бешеных убеждений.
При Церкви Семиконечной Звезды имелась настоящая исповедальня для грешников. Долгое время Лейк стоял у простых деревянных дверей (над которыми поднимался столь же скромный купол), раздираемый потребностью исповедоваться, страхом перед наказанием, если он это сделает, и уверенностью в том, что ему нет прощения. Наконец он пошел дальше, подгоняемый болезненным, сосущим ощущением в груди, которое будет гнести его многие годы. Нет никого, кому он мог бы рассказать. Никого. Теперь Религиозный квартал тяготил его, поскольку не давал ни ответа, ни облегчения. Он бродил по нему так же бесцельно, как прошлой ночью — по улицам в центре города. Ему хотелось пить и есть, ноги у него подкашивались от усталости.
Наконец там, где Религиозный квартал припадал к стопам квартала Бюрократического, Лейк прошел через рощицу в сквере и оказался перед гигантской мраморной головой Восса Бендера. Бюст почернел от огня, его оплел плющ, но рот и нос выступали, как никогда, героически, и в прохожих всматривались полные праведного гнева глаза. Под этим взглядом Лейк не смог идти дальше. Он упал в мягкую траву и лежал там неподвижно в тени мраморной головы.
Лишь под вечер его нашла Рафф и помогла добраться домой.
Она говорила ему какие-то слова, но он их не понимал. Она его умоляла. Она плакала и обнимала его. Ее тревога казалась ему такой трагично забавной, что он не мог унять смеха, но отказывался что-либо ей объяснить, и, насильно заставив его что-то съесть и запить съеденное водой, она ушла искать Мерримонта.
Как только остался один, Лейк порвал незаконченные заказы. Их самодовольная бессмысленность вызывала у него ярость. Он пощадил лишь этюды рук отца и картину маслом, которую начал накануне. Его еще зачаровывали зеленые тона, на фоне которых так угрожающе выступала голова человека из ночного кошмара. Картина как будто вобрала в себя душу города во всей ее жалкой порочности, ведь человеком с ножом был он сам, а улыбка — гримасой. Он не мог ни расстаться с картиной, ни ее закончить.
Что художник решает не писать, иногда бывает так же важно, так и то, что он пишет. Временами отсутствие способно оставить собственное эхо. Взывает ли Бендер к нам своим отсутствием? Многие критики предполагали, что Лейк познакомился с Бендером в первые три года своего пребывания в Амбре, но нет никаких свидетельств этой встречи. Если он действительно встречался с Бендером, то упустил сообщить об этом кому-либо из друзей и коллег, что представляется крайне маловероятным. В качестве косвенной улики Сабон указывает на тень аиста в «Приглашении», ведь патологический страх Бендера перед птицам общеизвестен, но поскольку Лейк страдал той же фобией, я не могу взять сторону Сабон в этом вопросе. (Сабон также находит важным, что после недавней смерти Лейка его тело, как и Бендера, кремировали, его прах развеяли над рекой Моль, пока его друг Мерримонт произносил слова: «Следую за тобой со всем сожалением, со всем смирением».)
За неимением более полных сведений о позднем периоде в биографии Лейка, приходится полагаться на те скудные факты, которые можно найти в учебниках истории. Общеизвестно, что за смертью Бендера последовал период гражданской войны между зелеными и красными, кульминацией которой стала осада Мемориальной почты имени Восса Бендера. Последнюю красные взяли штурмом лишь для того, чтобы короткое время спустя их в буквальном смысле вышвырнули оттуда зеленые.
Не об этом ли, как полагают критики, говорится в «Приглашении»? Кричащее лицо в окне, протыкающий ладонь нож, который держит в руках Смерть, только что забравшая жизнь Восса Бендера? Возможно. Ноя придерживаюсь более личной интерпретации. В свете того, что мне известно об отношениях Лейка с отцом, личностный смысл триптиха тем более очевиден. Ибо в этих трех картинах мы видим отречение от Лейка его естественного отца (ловца насекомых) и восприятие Лейком Бендера как своего истинного отца в творчестве.
Что же тогда говорит нам «Приглашение»? Оно показывает, как отец Лейка метафорически отвергает своего сына. Оно показывает смятенного сына с письмом от отца в руке — письмом, в котором содержится письменное подтверждение этого отречения. «Казнь» в «Приглашении на казнь» — это свержение короля, его отца… и тем не менее, когда казнят короля, место старого всегда занимает новый.
