— Дверь эта сразу запирается, когда мы сюда проходим, так что если кто-то окажется на этом отрезке без ключа, ему придется ждать, когда пойдут следующие… Разумеется, побег при такой системе невозможен, да и попыток таких не было со времен войны.
— До этого дня, — заметил Пеллетер.
— Ну не знаю, посмотрим.
— Что вы имеете в виду?
— Этот арестант был мертв.
Они поднялись на второй этаж, и Фурнье стал искать на связке нужный ключ.
— Сейчас будет две двери. Левая ведет в коридор с камерами, а правая, — он шагнул вправо, — выходит на внешнюю галерею с видом на внутренний двор. — Фурнье наконец подобрал ключ к наружной двери. — Вам наверное захочется взглянуть на это… Вчера заключенных не выводили на прогулку из-за дождя, так что сегодня им уже не терпелось.
Он открыл дверь, и в лицо им дохнул холодный ветер. Они вышли на галерею — узкий чугунный мостик, рассчитанный всего на одного человека. Впереди шагах в десяти стоял надзиратель с винтовкой.
Внизу прогуливались арестанты. Многие ежились от холода, скрестив на груди руки. Они напоминали разрозненную толпу на барахолке в базарный день.
— Надзиратели внизу не носят при себе огнестрельного оружия, — сказал Фурнье. — А здесь, наверху, у всех надзирателей винтовки… Арестанты, которым полагается прогулка, гуляют здесь по часу утром и днем.
— Арестанту Меранже полагались прогулки?
— Да. Он был примерным заключенным. Давно уже тут содержался.
Пеллетер смотрел на топчущихся во дворе людей.
Вдруг в дальнем углу двора раздался крик. Все обернулись на звук, и заключенные сразу же бросились туда.
Вместе с ними побежали и надзиратели.
Фурнье бросился обратно к двери, ища на связке ключ. Движения его были торопливы, но точны. Он выскочил за дверь, оставив Пеллетера и Летро запертыми на галерее с вооруженными надзирателями.
Надзиратели внизу ворвались в гущу толпы и отогнали заключенных. Один остался лежать на земле, руками хватаясь за что-то на груди.
— Его ножом пырнули, — сказал Летро.
Рот раненого человека судорожно открывался в агонии.
Внизу появился Фурнье. Он несся через двор, крича на ходу на заключенных.
Надзиратели на верхней галерее, прицелившись в толпу, приготовились стрелять.
Из какой-то двери выбежали двое с носилками. Заключенные расступились, чтобы пропустить их, и притихли, так что наверху даже были слышны стоны раненого.
Фурнье, стоя в самой гуще толпы, орал на заключенных, потом схватил одного за грудки и оттолкнул.
Раненого уложили на носилки и унесли в здание.
Фурнье, не переставая орать на заключенных, ушел следом за носилками.
Дожидаясь, пока их выпустят с галереи, Летро с Пеллетером продрогли насквозь. Надзиратель, провожавший их в лазарет, от возбуждения болтал без умолку.
— Нет, ну вот как тут что разглядишь?.. Стоишь на одном месте по многу часов напролет… Такая тоска, такая тягомотина… Ну и забываешь иной раз, что это опасные преступники. Теряешь бдительность, а потом хлоп!.. Мы же тут как на пороховой бочке! И никогда не знаешь, стрелять тебе или нет.
Каждая дверь, через которую они проходили, требовала набора из двух ключей. В каждом основном отсеке имелись боксы охраны. Свою винтовку надзиратель сдал в арсенал, где ее тотчас же запер в специальную металлическую стойку оружейный смотритель.
— И часто у вас тут такое бывает?
— Да не очень. Месяцами может ничего не происходить. Я когда сюда поступил на работу, так сначала целый год ничего такого не происходило. Я даже не верил старшим ребятам, когда они говорили другое. Но в этом месяце! Ой!.. Прямо какая-то война преступных кланов. Все, пришли.
Пеллетер остановил его перед дверью в лазарет.
— А сколько всего?
Надзиратель обернулся, покачиваясь от возбуждения.
— Не знаю, четверо или пятеро. Надзиратели не всегда все могут выявить.
— А мертвые есть?
— Насколько я знаю, нет.
Пеллетер кивнул, словно ожидал такого ответа, и прошел в лазарет.
В тесной белой комнатке стояло шесть коек — по три по обе стороны прохода. Раненый ножом человек лежал на самой дальней койке справа. Окровавленную робу с него срезали, и двое надзирателей и санитар держали его, пока врач накладывал швы на раны на груди и животе. Но бедолага, похоже, и не пытался дергаться.
— Ему дали морфин, — сказал Фурнье, стоявший возле самой двери и делавший какие-то записи у себя в папке с прищепкой. — Всего лишь резаная рана, так что жить будет.
— Мы можем поговорить с ним?
— Он не знает, кто это сделал. Говорит, просто прогуливался, а потом вдруг оказался на земле, корчась от боли. Это мог сделать любой из тех, кто находился рядом. Но он даже вспомнить не может, кто с ним рядом находился.
— Враги у него были? Может, дрался с кем?
— Нет. Ничего такого не было. Я спрашивал его, — сказал Фурнье, энергично водя карандашом по листку в папке.
— А он прямо так и признается вам.
У Фурнье раздулись ноздри, и движения у него были заметно резче, чем обычно, что свидетельствовало о потере им душевного равновесия.
— Послушайте, инспектор, если мы все тут занимаемся одним делом, то вам придется доверять мне. Он сказал, что не видел ничего и не знает, кто это сделал. Вот и все.
