Наконец я отыскал номер доктора Фабиана, набрал и стал ждать: в трубке раздавался гудок за гудком. Хоть бы старик был дома, хоть бы не укатил куда-нибудь по вызову! Если его нету, никто не отзовется, на миссис Фабиан надеяться нечего. У нее жестокий артрит, она еле ползает. Доктор всегда старается залучить кого-нибудь, чтоб присматривали за ней, когда его нет дома, и отвечали на звонки, но это ему не всякий раз удается. Миссис Фабиан – старуха нравная, на нее не угодишь, и сносить ее придирки никому не охота.
Наконец доктор снял трубку, и у меня гора с плеч свалилась.
– Док, – сказал я, – у меня тут Шкалик Грант, с ним что-то неладно.
– Пьян, наверно.
– Да нет, не пьян. Прихожу домой, а он сидит у меня на кухне. Его всего скрючило, и он что-то лопочет.
– Что же он лопочет?
– Не знаю. Говорить не может, лопочет, не поймешь что.
– Хорошо, – сказал доктор Фабиан, – сейчас приеду.
Надо отдать старику справедливость: на него можно положиться. Днем ли, ночью, в ненастье ли – никогда не откажет.
Я вернулся в кухню. Грант перекатился на бок, он по-прежнему держался обеими руками за живот и тяжело дышал. Я не стал его трогать. Доктор скоро будет, а до тех пор я ничем не могу помочь. Уложить поудобнее? А может, ему удобней лежать на боку, а не на спине?
Я подобрал металлический предмет, который выпал у
Гранта из кармана. Это оказалось кольцо с полудюжиной ключей. На что ему, спрашивается, столько ключей? Может, он их таскает для пущей важности – воображает, будто они придают ему весу?
Я положил ключи на стол, вернулся к Шкалику и присел подле него на корточки.
– Я звонил доку, Грант, – сказал я. – Он сейчас приедет.
Шкалик, кажется, услыхал. Минуту-другую он пыхтел и захлебывался, потом выдавил из себя прерывистым шепотом:
– Больше помочь не могу. Ты остаешься один.
У него это вышло далеко не так связно – какие-то клочки, обрывки слов.
– Про что это ты? – спросил я, как мог мягко. – Объясни-ка, в чем дело.
– Бомба, – сказал он. – Они захотят пустить в ход бомбу.
Не давай им сбросить бомбу, парень.
Не зря я сказал доктору Фабиану, что Грант не говорит, а лопочет.
Я вышел к парадной двери поглядеть, не видно ли доктора, и тут он как раз показался на дорожке.
Он прошел впереди меня в кухню и постоял минуту,
глядя на Шкалика сверху вниз. Потом отставил свои чемоданчик, тяжело опустился на корточки и повернул
Гранта на спину.
– Как самочувствие? – спросил он.
Шкалик не ответил.
– Глубокий обморок, – сказал доктор.
– Он только что со мной говорил.
– Что же он сказал?
Я покачал головой:
– Да так, чушь какую-то.
Доктор Фабиан вытащил из кармана стетоскоп и стал слушать сердце Гранта. Потом вывернул ему веки и посветил в глаза. Потом медленно поднялся на ноги.
– Что с ним? – спросил я.
– Шок. Не понимаю в чем дело. Надо бы свезти его в
Элмор, в больницу, и там обследовать по всем правилам.
Доктор устало повернулся и побрел в гостиную.
– Где у тебя телефон?
– В углу, возле лампы.
– Позвоню Хайраму, – сказал доктор. – Он отвезет нас в
Элмор. Гранта уложим на заднее сиденье, я сам тоже поеду, пригляжу за ним.
На пороге он обернулся:
– У тебя найдется парочка одеял? Надо его укутать потеплее.
– Что-нибудь найду.
Я пошел за одеялами. Когда вернулся, доктор уже снова был на кухне. Вдвоем мы спеленали Гранта, как младенца.
Он был весь обмякший, будто без костей, по лицу его ручьями струился пот.
– Непостижимо, как еще в нем душа держится, – сказал доктор Фабиан. – Живет в этой своей развалюхе у самого болота, хлещет спиртное подряд, без разбору, питается вообще неизвестно чем. Ест всякую дрянь, сущие помои. И
за последние десять лет навряд ли хоть раз толком вымылся. – Старик вдруг вспылил: – Черт знает, до чего безобразно иные субъекты относятся к собственному телу.
– Откуда он взялся? – спросил я. – Я всегда считал, что он родом нездешний. Но сколько себя помню, он вечно околачивался в Милвилле.
– Его сюда занесло уже тому лет тридцать, а то и побольше, – сказал доктор Фабиан. – Тогда он был еще совсем молодой. Нанимался то туда, то сюда, подрабатывал по мелочам, так тут и застрял. Никто не обращал на него внимания. Верно, думали – перекати-поле, опять его каким-нибудь ветром унесет. А потом как-то так прижился, что Милвилл без него и представить нельзя. Может, ему здесь понравилось. А может, просто не хватило ума двинуться дальше.
Мы помолчали.
– А почему он вдруг ввалился к тебе? – спросил доктор.
– Право, не знаю. Мы с ним всегда ладили. Иногда ходим вместе на рыбалку. Может, он просто шел мимо и вдруг ему стало худо.
– Может быть, и так, – согласился доктор.
В дверь позвонили, я вышел открыть и впустил Хайрама Мартина. Хайрам – рослый детина, морда у него мерзкая, зато полицейская бляха на лацкане всегда начищена до блеска.
– Где он? – спросил Хайрам.
– На кухне, – сказал я. – И доктор с ним.
Сразу видно было, что Хайраму вовсе не улыбается везти Шкалика в Элмор.
Он прошествовал в кухню и остановился, глядя на укутанное тело на полу.
– Пьян, что ли?
– Нет, – сказал доктор. – Он болен.
– Ладно, – проворчал Хайрам. – Машина у крыльца, мотор не выключен. Давайте перетащим его и поехали.
