– Откуда ты это взял? – не унимался волк. – Чушь какую-то порешь. До сих пор ни одному вебстеру не надо было убегать, а раз ни одному вебстеру еще не приходилось убегать, откуда ты можешь знать, что они никогда…
– Ладно, заткнись, – отрезал Питер.
Они продолжали молча подниматься по каменистой тропе, взбираясь на холм.
– За нами кто-то следует, – вдруг сказал Лупус.
– Тебе померещилось, – возразил Питер. – Кому это нужно следовать за нами?
– Не знаю, но…
– Что, запах чуешь?
– Нет…
– Что-нибудь услышал? Или увидел?
– Нет, но…
– Значит, никто за нами не следует, – решительно заявил Питер. – Теперь вообще никто никого не выслеживает.
Свет луны, струясь между деревьями, испестрил серебром черный лес. В ночной долине, на реке, утки о чем-то сонно спорили вполголоса. Слабый ветерок снизу принес с собой дыхание речной мглы.
Тетива зацепилась за куст, и Питер остановился, чтобы освободить ее. При этом он уронил на землю несколько стрел и нагнулся, чтобы поднять их.
– Придумал бы какой-нибудь другой способ носить эти штуки, – пробурчал Лупус. – Без конца то зацепишься, то уронишь, то…
– Я уже думал об этом, – спокойно ответил Питер. –
Пожалуй, сделаю что-нибудь вроде сумки, чтобы можно было повесить на плечо.
Подъем продолжался.
– Ну и что ты собираешься сделать, когда придешь в усадьбу Вебстеров? – спросил Лупус.
– Я собираюсь найти Дженкинса, – ответил Питер. –
Собираюсь рассказать ему, что я сделал.
– Поня уже рассказала.
– Может быть, она не так рассказала. Может быть, что-нибудь напутала. Поня очень волновалась.
– Да она вообще ненормальная.
Они пересекли лунную прогалину и снова нырнули во мрак.
– Что-то у меня нервишки разгулялись, – сказал Лупус.
– Затеял ты ерунду какую-то. Я тебя до сих пор проводил и…
– Ну и возвращайся, – сердито ответил Питер. – У меня нервы в порядке. Я…
Он круто обернулся, волосы на голове у него поднялись дыбом.
Что-то было не так… Что-то в воздухе, которым он дышал, что-то в его мозгу… Тревожное, жуткое ощущение опасности, но еще сильнее – чувство омерзения, оно вонзило когти ему в лопатки и поползло по спине миллионами цепких ножек.
– Лупус! – вскричал он. – Лупус!
Возле тропы внизу вдруг сильно качнулся куст, и Питер стремглав бросился туда. Обогнув кусты, он круто остановился. Вскинул лук и, мгновенно выхватив из левой руки стрелу, упер ее в тетиву.
Лупус распростерся на траве – половина туловища в тени, половина на свету. Его пасть оскалилась клыками, одна лапа еще царапала землю.
А над ним наклонилась какая-то тень. Тень, силуэт, призрак. Тень шипела, тень рычала, в мозгу Питера отдался целый поток яростных звуков. Ветер отодвинул ветку, пропуская лунный свет, и Питер рассмотрел нечто вроде лица – смутные очертания, словно полустертый рисунок мелом на пыльной доске. Лицо мертвеца, и воющий рот, и щели глаз, и отороченные щупальцами уши.
Тренькнула тетива, и стрела вонзилась в лицо – вонзилась, и прошла насквозь, и упала на землю. А лицо все так же продолжало рычать.
Еще одна стрела уперлась в тетиву и поползла назад, дальше, дальше, почти до самого уха. Стрела, выброшенная упругой силой крепкой прямослойной древесины, выброшенная ненавистью, страхом, отвращением человека, который натягивал тетиву.
Стрела поразила размытое лицо, замедлила полет, закачалась – и тоже упала.
Еще одна стрела – и сильнее натянуть тетиву. Еще сильнее, чтобы летела быстрее и убила наконец эту тварь, которая не желает умирать, когда ее поражает стрела.
Тварь, которая только замедляет стрелу, и заставляет ее качаться, и пропускает насквозь.
Сильнее, сильнее – еще сильнее. И… Лопнула тетива.
Секунду Питер стоял, опустив руки: в одной никчемный лук, в другой никчемная стрела. Стоял, измеряя взглядом просвет, отделяющий его от призрачной нечисти, присевшей над останками серого.
В душе его не было страха. Не было страха, хотя он лишился оружия. Была только бешеная ярость, от которой его трясло, и был голос в мозгу, который чеканил одно и то же звенящее слово:
– Убей… убей… убей…
Он отбросил лук и пошел вперед – руки согнуты в локтях, пальцы словно кривые когти. Жалкие когти…
Тень попятилась – попятилась под напором волны страха, внезапно захлестнувшей ей мозг, страха и ужаса перед лицом лютой ненависти, излучаемой идущим на нее созданием. Властная, свирепая ненависть…
Ужас и страх ей и прежде были знакомы – ужас, и страх, и отчаяние, но здесь она столкнулась с чем-то новым. Как будто мозг ожгло карающей плетью.
Это была ненависть.
Тень заскулила про себя – заскулила, захныкала, попятилась, лихорадочно копаясь мысленными пальцами в помутившемся мозгу в поисках формулы бегства.
Комната была пустая – пустая, заброшенная, гулкая.
Комната, которая, поймав скрип открывающейся двери, потолкла его в глухих углах, потом возвратила. Комната,
воздух которой загустел от пыли забвения, пропитался торжественным молчанием праздных столетий.
Дженкинс стоял, держась за дверную ручку, стоял, прощупывая все углы и темные ниши обостренным чутьем новой аппаратуры, составляющей его туловище. Ничего.
