Уинчелл снова просмотрел фотографии. Выбрал одну, где я целовала Селию; моя рука змеей обвивалась вокруг шеи Артура Уотсона.
– Сама невинность, – заметил он.
– Ее соблазнили, – невозмутимо подчеркнула Оливия. – Она совершила ошибку. С кем не бывает.
– Если я перестану печатать сплетни только потому, что невинные овечки совершают ошибки, где мне взять денег на норковые шубы для жены и дочери?
– У вашей дочери красивое имя, – вдруг выпалила я без всякой задней мысли.
Звук собственного голоса заставил меня вздрогнуть. Вообще-то, я не собиралась говорить. Слова вылетели сами собой. Уинчелл и Оливия тоже удивились. Оливия развернулась и гневно воззрилась на меня, а Уинчелл недоуменно встрепенулся:
– Что ты сказала?
– Вивиан, сейчас тебе лучше помолчать, – прошипела Оливия.
– Сами помолчите, – велел ей Уинчелл. – Что ты сказала, девочка?
– У вашей дочери красивое имя, – повторила я, глядя на него, как кролик на удава. – Уолда.
– И что тебе известно о моей Уолде? – настойчиво спросил он.
Будь у меня достаточно мозгов или воображения, чтобы сочинить интересную историю, я ответила бы иначе, но от страха я разучилась даже врать.
– Мне всегда нравилось ее имя, – пролепетала я. – Видите ли, моего брата зовут Уолтер, как и вас. И отца моей бабушки тоже звали Уолтер. Бабушка попросила, чтобы брата назвали в честь ее отца. Чтобы сохранить семейную традицию. Еще давным-давно бабуля начала слушать ваши радиопередачи как раз из-за имени, потому что оно ей нравилось. А потом уже все ваши заметки читала. Мы их вместе читали в «Нью-Йорк график». Уолтер – ее любимое имя, и она очень обрадовалась, когда вы назвали своих детей Уолтер и Уолда. Она позволила родителям назвать меня Вивиан, но когда узнала, что вашу дочь зовут Уолдой, очень пожалела, что не выбрала такое же имя. Говорила, что оно утонченное и послужит добрым предзнаменованием. В детстве я все время слушала вас по радио в передаче «Танцевальный час с „Лаки страйк“». Бабушке так нравилось ваше имя. И я тоже мечтала, чтобы меня звали Уолдой. Бабуля была бы счастлива.
Наконец я выдохлась, израсходовав весь запас обрывочных фраз и сообразив, что несу полную чушь.
– Кто заказывал краткое резюме? – пошутил Уинчелл, снова показав на меня пальцем.
– Не стоит ее слушать, – отрезала Оливия, – она разволновалась.
– А по-моему, дамочка, это вас не стоит слушать, – бросил репортер Оливии и снова повернулся ко мне: – Кажется, я видел тебя раньше. Ты здесь бывала, верно? И обычно с Селией Рэй?
Я обреченно кивнула и заметила, как у Оливии поникли плечи.
– Так и знал. Сегодня ты вырядилась невинной провинциалочкой, но я-то помню тебя другой. Чего ты только не вытворяла в этом самом зале. А теперь пытаешься убедить меня в своей порядочности? Вот так номер. Послушайте, вы обе, я вас раскусил. Вы надеялись заморочить мне голову, а я терпеть не могу, когда мне морочат голову. – Он повернулся к Оливии: – Вот только не пойму, вам-то какой резон сражаться за девчонку? Каждая собака в этом клубе подтвердит, что с невинностью она давным-давно распрощалась, да и никакая она вам не племянница. Господи, да вы даже с разных континентов. Акцент отличается.
– Она моя племянница, – уперлась Оливия.
– Дитя, скажи: это твоя тетя? – обратился Уинчелл ко мне напрямую.
От страха я разучилась врать, но сказать правду тоже не могла, поэтому выкрикнула: «Простите!» – и разрыдалась.
– Тьфу. У меня от вас мигрень, – буркнул Уинчелл, сунул мне свой носовой платок и приказал: – Садись, дитя. А то решат еще, что я злодей какой. Я согласен только на слезы старлеток и танцовщиц, которым я разбил сердце.
Он прикурил две сигареты и протянул одну мне.
– Или ты воздерживаешься? – с насмешливой улыбкой спросил он.
Дрожащими пальцами я с благодарностью взяла сигарету и сделала несколько глубоких затяжек.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
– Двадцать.
– Достаточно, чтобы соображать. Впрочем, откуда у девиц соображение. Итак, ты говорила, что читала мою колонку в «Нью-Йорк график»? Это же было сто лет назад[32].
Я пояснила:
– Моя бабушка вас обожала. Читала мне ваши заметки, когда я была еще совсем маленькая.
– Обожала, говоришь? И чем я ей так приглянулся? Кроме имени, о чем мы уже наслышаны из твоего незабываемого монолога.
На этот вопрос я ответила с легкостью, поскольку бабушкины вкусы знала как свои.
– Ей нравился ваш стиль. Нравилось, когда вы называли жениха и невесту «обреченные» вместо «обрученные». Нравилось, что вы не боитесь конфликтов. И ваши театральные обзоры нравились. Она говорила, что из всех критиков вы единственный, кто с интересом смотрит спектакли и по-настоящему болеет душой за театр.
– Вот как, значит, говорила твоя бабуля? Рад слышать. И где эта чудесная женщина сейчас?
– Умерла, – ответила я и чуть снова не заплакала.
– Жаль. Терять преданных почитателей всегда больно. А брат твой, которого назвали в честь меня? Уолтер? Про него что расскажешь?
Уж не знаю, с чего это Уолтер Уинчелл решил, будто моего брата назвали в его честь, но спорить я не собиралась.
– Мой брат Уолтер во флоте, сэр. Проходит офицерскую подготовку.
