И так четверть часа: обгоняя друг друга, скучиваясь в табунки, расползаясь цепью, исчезая в густом черном потоке на концах улицы – велосипеды, велосипеды, велосипеды. И когда прошло четверть часа и никто не опоздал, потому что ничего не случилось, дорога опустела. Женщина, вытирая пот с лица, подгоняла пару мускулистых псов, заложенную в тележку. Псы разинули пасти, и на мансарде, высоко над дорогой, слышно было их усердное дыханье. Монах в коричневой рясе с капюшоном, подпоясанный тугим крученым поясом в кистях, с четками в руке, опустив голову, мчался через дорогу.
Курт смотрел в окно.
– Война.
Кто произнес это слово?
– Война.
Чей это голос?
– Война.
Зачем здесь, на дорогах, обсаженных яблонями, в тени кедровых деревьев, взращенных, взлелеянных, излюбленных, зачем здесь?
– Война.
В гулкой воркотне турбин, потонувших в зелени ветел, в свистах и шорохах шлюзов, пропускающих караваны, – зачем здесь?
– Война.
Наши дома обсажены цветами, наши поля взрыхлены под новый урожай, наши фабрики, наши фабрики, наши фабрики – храмы, где мы с детства служим мессу днем и ночью! Зачем, зачем?
– Война.
Яблони и кедры, цветы и турбины, поля и шлюзы, и наша вечная месса фабрике – это на наших костях, на наших мышцах, на наших душах, – и мы не хотим, не хотим, не хотим!
– Война.
Курт бежит по лестнице вниз, перебегает дорогу, вскакивает в трамвай. Трамвай мчится в центр, в старый город. Центр, старый город, с автобусами, барами, площадями и улицами, костелами, автоматами и средневековым бургом мчится в никуда.
Он был слишком тих, этот город, он почти дремал, он щадил покой своего средневекового каменного костяка. Бары и автоматы не очень громко стучали ножами и стаканами, а автобусы почтительно глушили свои моторы, чтобы не потревожить, не нарушить приятную дрему семнадцатого века.
И теперь, разбуженный, вспугнутый, очнувшийся, город должен в несколько дней, в несколько часов догнать двадцатый век. Он должен догнать его, чтобы сохранить в целости свой средневековый костяк. Об этом вопят газеты – утренние и вечерние, консервативные и социал-демократические, либерально-народные и церковно-католические, богатые, бедные, большие, маленькие, с читателями и без читателей, иллюстрированные, экстренные, традиционные, для христиан, для хозяек, для прислуги и для господ офицеров.
Уже посланы корреспонденты на границы, уже объявлено о печатании четырех новых, военных романов, уже появилось первое военное сообщение – жирным шрифтом на передних полосах всех газет, христианских, социал-демократических и прочих, – жирным шрифтом, первое военное сообщение:
Вчера, в четыре часа пополудни, близ хутора Фануар, к юго-западу от Мена, наш пограничный патруль столкнулся с французским разведочным отрядом и атаковал его. Французы, безуспешно отстреливаясь, обратились в бегство.
О, о! Они уже обратились в бегство!
О, они не умеют как следует стрелять!
– Вы читали?
– А вы читали?
– Вы слышали, как французский шпион, нарядившись патером…
– Вы знаете, что русские уже давным-давно…
– О, мы были чересчур благодушны, и наше терпенье…
– Его схватили и – что же вы думаете? – у него во рту оказались пироксилиновые…
– Черт возьми, однако он писал нашему кайзеру письма, а тем временем…
– У нее был паспорт простой учительницы, а когда ее обыскали…
– Подлые трусы, они утекают при одном виде наших касок!
– Уверяю вас, самый добродушный вид: голубые глаза…
– Я бы сразу догадался!
– Держите, держите, держи-те!
– Экстренные теле-граммы!..
– Экстрен…
– …гра-ам-м!..
– Прочтите, прочтите!
– Ага-а!..
– Я говорил, я говорил!..
– Вы читали?
– А вы?
– А вы?
О, о! Они уже обратились в бегство!
О, они не умеют как следует стрелять!
Сегодня в пять часов утра в окрестностях Рота был задержан молодой человек, назвавшийся…
Извозчик, заломив на затылок цилиндр, маяча на высоких козлах, размахивает в воздухе телеграммой. Шофер, держа в одной руке руль, другой засовывает за обшлаг телеграмму. Шуцман, отойдя на десять шагов от перекрестка, одним глазом косит на окно, заклеенное телеграммой. Велосипедист, не слезая с велосипеда, покупает у запыхавшегося мальчугана телеграмму. В ресторанах, пивных, автоматах, трамваях, над головами, в руках, карманах, на полу – телеграммы. В окнах, на стенах, витринах, в воздухе – гонимые ветром – телеграммы, телеграммы, телеграммы.
– Экстренные теле-грамм!
– Экстрен…
– …гра-ам-м!
Словно розлили по городу крепкое вино, и люди захлебываются им и плавают, тонут, пропадают в вине.
Курт мнет в комок белый, усеянный рублеными буквами лоскуток бумаги. Потом разглаживает его, скользит острыми глазами по отчетливым строкам, опять сминает бумагу в тугой комок, кричит:
– Обер!
