И в эту минуту, в другом конце сада, может быть, в другом саду, в зарослях терпкого торона, прикрытый недосягаемой чернотой неба, стоял товарищ Голосов лицом вверх, к звездам. Звезды лили на землю холодное серебро — отчетливо круглые и большие. Голосов глядел в них пристально, словно они отражали события, которые надо было рассмотреть.
Вдруг он вздрогнул, вытянул из кармана маузер, навел длинный ствол в самую яркую и самую большую звезду, процедил сквозь зубы:
— Ах, ты… ты, ты!
И вместе с последним «ты» нажал на спуск.
Выстрел распорол тишину и покатился над садами.
— Гук-а-а-а!
Голосов, не торопясь, выпустил весь магазин в звезды. Маузер работал исправно.
Мужики валили в темноте густо и уверенно. Места были хорошо известны, каждый кустик узнавался на ощупь.
Впереди всех, мягко и быстро переставляя руки, скакал в своем лукошке Лепендин. Когда зарыжели деревья, освещенные окнами дачи, он спросил, обернув голову к мужикам:
— В окно постучим иль в дверь?
— Там увидим.
К дому подошли тихо, стали в малиннике, против окон.
— Ну-ка, который подлиньше, смотри, — сказал Лепендин.
К оранжевому стеклу приблизилась черная круглая голова. Мужики ждали молча, не шевелясь.
— Один ходит поджарый. Очкастый сидит с барыней, — сказала голова.
— А председатель тут? — спросил тоненький голосок из кустов.
— Из товарищей тут двое. Да еще две барыни.
— Председатель — коротыга такой, долгогривый, — тута?
— Председатель должен быть тоже. Стучи, — сказал Лепендин.
На стекле показалась крючковатая рука, окно трижды тихо звенькнуло. Подождали.
— Не слышат, — проговорила голова и обернулась к кустам.
— Может, поутру прийти?
— Чего поутру, дело такое, стучи сильней! — крикнул Лепендин.
Рука снова поднялась к стеклу, окно зазвенькало тревожней, и тут же и рука и голова шарахнулись в темноту.
В комнате к окну подошел человек, сверкнул золотыми очками, распахнул раму, вгляделся в ночь.
— Семка, это ты? — спросил он.
Мужики молчали.
— Старцов? — снова спросил человек и, немного подождав, повернулся к темноте спиной.
— Семка, наверно, дурачится.
Тогда в кустах несмело закашляли.
Человек в очках бросился к подоконнику и прокричал:
— Кто здесь?
— Г-ха, к-ха… мы, товарищ, так что-о…
— Кто «мы»?
— Товарищи хрестьяне, стало быть, ручьевские, граждане вообще.
— В чем дело, товарищи?
Лепендин качнулся к свету и, звонко откашлявшись, заявил:
— Мы к товарищу председателю, желаем объявить товарищу председателю результацию схода.
— С вами, товарищи, говорит Покисен, председатель…
Его перебили из темноты:
— Эт-то мы зна-аем! Только желание наше говорить с председателем Голосовым.
— Голосова сейчас здесь нет, он ушел.
По кустам прокатился глухой смех.
— Это вы, товарищ, изволили сказать несправедливо. Они находятся совместно с вами. Как они сюда ехали, мы их хорошо видали.
— Вот чудаки! — воскликнул Покисен. — Что же, я вам врать, что ли, буду? Голосов вышел в сад. Где я вам его возьму?
— Воля ваша, конечно, однако…
— Сход принял решенье окончательное, чтобы…
— Что такое? — проговорил Покисен, высовываясь в окно. — Ни черта не видно. Много вас тут?
— Хва-атит! — довольно протянул кто-то в стороне.
К окну подошел Щепов, резко бросил в темноту:
— Да в чем же дело?
В кустах забурлило:
— Пускай скажет Федор…
— Федор!
— Объяви, чтобы без обиняка…
— Шпарь, как давеча…
— Товарищи! — прокричал Покисен раздельно, точно на митинге, и вытянулся, опершись пальцами на подоконник. — Товарищи, если вы хотите говорить с председателем исполкома, то приходите завтра утром. Он сейчас вышел. Мы пробудем здесь до завтрашнего вечера. Но вы можете заявить мне о решении схода, о котором говорите, я передам товарищу Голосову. Только сейчас дело ночное, темное, я даже не вижу, кто со мной говорит. Лучше приходите завтра.
— Дело те-емное, эт-то правильно! — опять протянул кто-то в стороне.
В кустах вновь забурлило.
— Федор, объясни ему, чтобы он не путался…
Откуда-то снизу, точно из-под земли, зазвенел
размашистый голос:
— Как вы, товарищ, обратились к нам с речью, мы желаем довести до вас про положение, в котором состоит хрестьянство нашей местности. Очень известно, новый закон в корень отменил разверстку и всякие поборы с гражданов рабочего хрестьянского классу. Этот самый закон которые товарищи не знают, которые прячут и скрывают от гласности. Так что сход Саньшинской волости, бедняки и прочие хрестьяне постановили, чтобы потребовать от председателя Голосова оглашение закона, и чтобы разверстку отменить в корень, а также продотряды убрать приказом. Между прочим…
— Стойте, товарищи, или кто там? — крикнул Покисен. — Дело, я вижу, у вас серьезное, сразу не разберешь. Я вам могу сказать одно. Закон о хлебной разверстке никем не отменен и в настоящий момент отменен быть не может. Советская рабоче-крестьянская власть…
Из темноты рухнул в окно многолосый ропот, изрезанный острыми вскриками:
— Слы-ха-ли!
— На полозу подъехал!
— Ладно прятать председателя!
Покисен закричал изо всех сил:
— Вы с ума сошли? Вам говорят русским языком: Голосов ушел. Какого черта мы будем болтать в темноте, когда…
