В тот же вечер я принялась за перевод. Тогда у меня еще не было никакого опыта в этом деле, и потому работа шла очень медленно. Я переводила слово за словом, потом вычеркивала, когда получались фразы, несвойственные духу французского языка. Переведя какой-нибудь абзац, я внезапно придумывала, как лучше перевести его, и снова черкала. За весь вечер я перевела около страницы и устала так, что решила лечь. Утром у меня были клиника, практические занятия, лекции, вечером я никуда не пошла и опять взялась за перевод. Я перечла написанное накануне, и многое показалось мне переведенным плохо. Да, француз сделал бы это гораздо живее и интереснее! Я снова переделала вчерашнюю страницу, но время шло очень быстро, и я едва успела перевести еще две фразы, как очень захотела спать. Я пробовала бороться со сном, но не устояла и завалилась спать.
Нелли постучала ко мне утром, спрашивая, не больна ли я, — ведь я не выходила из своей комнаты вечером и не болтала с нею, как всегда. Тогда я решила, что заниматься переводом по вечерам очень утомительно, а надо делать это утром, до начала рабочего дня. Следующий день был воскресенье, и я работала на свежую голову утром до завтрака, а потом и после обеда. Нелли, вернувшись вечером от Жоржа, с удивлением застала меня в халате и строго сказала, что так работать не полагается: в воскресенье обязательно надо дышать воздухом — «принимать воздух», как говорят французы, и мне следует это знать. Потом она рассказывала о Жорже, и вечер прошел без пользы для перевода.
Еще два-три дня я работала усердно, не отвлекаясь, а потом вспомнила, что давно не меняла книг в библиотеке, и решила пойти туда. Наш дорогой Мирон был очень строг со своими читателями. Новые русские журналы он давал на очень короткий срок, и возвращать их полагалось точно вовремя. На этот раз я сильно задолжала: последний номер журнала «Образование»[265] залежался у меня на полке лишних три дня — пока я работала над переводом воспоминаний Хрусталева-Носаря.
Мирон хоть и относился ко мне хорошо, но не преминул сделать замечание, строго глядя на меня своими подслеповатыми глазами из-под толстых стекол очков: «Люди ждут, а вы задерживаете книги!»
Я объяснила, что у меня была срочная работа — не медицинская, а литературная. Мирон изобразил вопросительный знак своим безбровым лицом: «Какая литературная работа? Стихи писать? Все их пишут!»
Такое презрение вызвало во мне желание оправдаться, и я сказала, что перевожу на французский с русского очень интересную рукопись.
— Это заказ? — спросил Мирон. — Для французского журнала? Для какого?
Я не могла соврать и сказала, что еще не знаю, для какого журнала, и хотя мне до сих пор стыдно в этом признаться, но его настойчивые вопросы заставили меня признаться, что я перевожу очень интересную рукопись — записки председателя первого Совета депутатов.
— Этого пьяницы Хрусталева? — удивился Мирон.
Я была оскорблена тем, что он назвал Хрусталева пьяницей, и горячо возразила, что он играл большую роль в дни революции 1905 года. Может быть, он и пьет, но это герой!
Мирон скривил губы.
— Может быть, в 1905 году он и сыграл кое-какую роль, но он не может написать связно и двух слов. Когда он приехал в Париж, французские журналисты вытянули из него какой-то рассказ, но это был плод его воображения и ловкости.
От таких слов мне стало обидно за Хрусталева и за себя. Я объяснила Мирону, что на руках у меня рукопись Хрусталева, написанная им самим, но Мирон был беспощаден:
— Это он просто взял у кого-нибудь из журналистов записанный как бы с его слов рассказ. К этому делу многие приложили руку.
Я все-таки настаивала на том, что рассказ очень интересен, и когда будет переведен, любой французский журнал напечатает его.
— Так он и был напечатан в «Иллюстрасьон», — не унимался Мирон. — Вы мне не верите? У меня этого журнала нет, но возьмите в любой французской библиотеке номера «Иллюстрасьон» за 1906 или 1907 год и посмотрите номера за январь месяц. Там вы обнаружите эту брехню. Мне ее показывали в свое время. А Хрусталева я знаю. К сожалению, на нем не осталось и следа человеческого образа.
С горьким чувством я ушла из библиотеки. Вечером зашел ко мне Таламини, но я ничего не сказала ему, пока лично не убедилась в правоте Мирона. Тогда я сообщила об этом Таламини, который не особенно удивился, но заявил мне: «Это будет страшный удар по Карасале. Ему нельзя говорить об этом. Прошу вас, продолжайте перевод».
Я, конечно, отказалась продолжать эту дурацкую мистификацию. По просьбе Таламини, я отдала ему так называемую «рукопись Хрусталева-Носаря» и начало моего перевода. Не знаю, как выпутался Таламини из этого дела и что он сказал Карасале. Кажется, он не сразу открыл ему эту позорную тайну, и «блестящий стилист» еще некоторое время трудился, выправляя мою рукопись.
