Кто из этих молодых, полных радости жизни женщин и мужчин мог подумать, что некоторых ждала трагическая судьба! О конце Лизы Пиленко рассказал в своих воспоминаниях Илья Эренбург[326]: оказавшись за границей, она постриглась в монахини и под именем матери Марии принесла себя в жертву, чтобы спасти еврейку с ребенком, осужденную на смерть немецкими фашистами — оккупантами Парижа. После конца войны католическая церковь канонизировала ее. Но я все помню ее такою, какой увидела на Невском в солнечный день весны 1915 года.
Приехав в Юрьев, мы с Бронкой сразу же отправились в университет и получили расписание экзаменов. Нам дано было три недели на подготовку, а потом начиналась сессия. До экзаменов нам предстояло пройти клиники и прослушать ряд повторительных лекций на русском языке, ибо для того, чтобы получить степень «лекаря», следовало сдать 32 экзамена на русском языке, а значит, нам предстояло перевести на русскую терминологию все, что мы знали по-французски: нам не засчитывали даже остеологию[327], которую мы учили во Франции по-латыни. Надо было пройти заново фармакологию на русском языке — во Франции мы учили ее на французском. Теперь пришлось научиться выписывать рецепты по-латыни, а во Франции их пишут по-французски. Нам предстояло провести по пять историй болезни терапевтических и хирургических больных в юрьевских клиниках. Кстати, акушерство мы должны были сдавать только устно, так как по расчету учебного округа все роженицы Юрьева и окрестностей не могли бы обеспечить нас достаточным количеством новорожденных.
Высокие коридоры Юрьевского университета наполняла шумливая и деловитая молодежь. Это были исключительно «заграничники» из французских, немецких и швейцарских университетов, приехавшие держать экзамен на степень «лекаря». Знакомые встречались, узнавали друг друга. Те, которые были до сих пор незнакомы, тянулись к студентам тех стран, где учились и они.
Ко мне с Бронкой подошел высокий широкоплечий парень в форме вольноопределяющегося. «Вы из Парижа, — сказал он. — Я знал, что вы должны приехать. Мы с женою из Тулузы». И он подвел к нам маленькую черноволосую женщину с бледным, утомленным лицом. На ней был модный синий костюм и берет, из чего я заключила, что она, как и Бронка, сшила этот наряд весной или летом 1914 года.
«Я знала, что вы здесь, — сказала она с бледной улыбкой. — Моему отцу писала об этом тетя Соня». — «Какая тетя Соня?» — с удивлением спросила я. Моя собеседница снова улыбнулась: «Ваша тетя Соня Фин — она и моя тетя, жена брата моего отца».
Это было совершенной неожиданностью для меня, так как я никогда не интересовалась родственниками дяди Исаака Фина, московского аптекаря, не знала, что у него имеется брат в Белостоке, что у этого брата имеется дочка, моя ровесница, которая училась на медицинском факультете в Тулузе и собирается вместе со мною держать экзамен на «лекаря» в Юрьеве. Но вездесущая тетя Соня, конечно, знала обо всем и успела сообщить своим родственникам о том, что они встретят меня.
Молодая докторша (она уже окончила медицинский факультет в Тулузе) вместе с мужем, который был еще на четвертом курсе, приехала перед началом войны в Белосток. При наступлении немцев она эвакуировалась вглубь России, а мужа ее взяли в армию, где он прослужил солдатом, а потом вольноопределяющимся до апреля 1915 года, когда его по распоряжению начальства откомандировали в Юрьев держать экзамены.
Лена, так звали мою новоявленную свойственницу, работала тем временем в качестве фельдшерицы где-то в земской больнице, и на нее навалилось все медицинское хозяйство уезда, так как все опытные врачи были призваны. С невероятным трудом ей удалось добиться поездки в Юрьев на сессию, где она и встретилась с мужем, прибывшим с фронта,
Разница между внешним видом супругов Лены и Гриши[328] бросалась в глаза — он здоровый, румяный, упитанный, в прекрасно пригнанной военной форме вольноопределяющегося; она маленькая, измученная непосильной работой. Трудно было поверить, что это муж и жена. Они рассказали, что уже сняли квартиру в Юрьеве, и предложили нам поселиться у той же хозяйки, где нижний этаж дома еще свободен: две комнаты с правом пользоваться кухней. Лена и Гриша сейчас же повели нас за реку Эмбах, где на Ревельской улице, на высоком берегу, в доме № 14 некая вдова-эстонка сдавала комнаты студентам. Как мы вскоре поняли, население Юрьева, небольшого университетского городка, очень похожего чем-то на такие же провинциальные немецкие городки, в основном состояло из профессуры, студентов и квартирных хозяек.
