От Технологического да Адмиралтейства мне пришлось идти пешком: у меня не было денег на конку. Адрес канцелярии градоначальника узнала еще накануне, заглянув в лежащий у нас в передней справочник «Весь Петербург»: старинный ампирный дом, массивные многокирпичные стены, коридоры с арками, в нижнем этаже маленькое окошечко, полузакрытое дубовым ставнем и снабженное надписью «Прием заявлений». Прижавшись к стене, чтобы меня не видели из окошка, я сунула свое заявление в каменную дыру. Через мгновение оно исчезло, и скрипучий голос сказал: «Ответ завтра в это же время».
Теперь я могла неторопливо отправиться домой, осматривая по пути ту часть старого Петербурга, которую до сих пор недостаточно знала: широкий рукав Гороховой, упиравшийся в Адмиралтейский шпиль, Синий мост через Мойку, крутой мостик через Екатерининский канал, где стоял наготове конюх с лошадью, которую припрягали к безрельсовой пароконной конке, людный перекресток Садовой, а потом Чернышевым переулком по красивому мосту с башенками и цепями на Загородный проспект и домой.
К обеду я поспела вовремя и тут же решила на следующий день не ходить в гимназию, а с утра погулять по городу и пораньше прийти в градоначальство за ответом. На этот раз я спокойно ждала ответа у каменной дыры и получила свое заявление обратно с надписью: «Разрешается при условии предоставления программы и текстов выступлений».
Помчалась к Валентину в Технологический и показала ему бумагу. Он поморщился и объяснил, что мне следует самой взять тексты у Маруси Васильевой и доставить их в градоначальство. «Это новости, — сказал он, — прежде не требовали текстов!»
Я ждала Марусю Васильеву у ворот и от нее узнала, что поэты не дали текстов и этим делом придется заняться мне. Тут же Маруся дала адреса и попросила не задержать, так как билеты уже заказаны.
Я не решилась пропустить еще один день в гимназии и для посещения Дмитрия Цензора и Тэффи располагала только получасовой большой переменой. Кроме них двоих должен был выступить еще поэт Яков Годин. Каждого из них я попросила четко переписать текст стихотворения, которое они собираются читать, и оставить для меня дома. Помню, очень любезны и внимательны были Цензор и Годин, а Тэффи передала текст через горничную в переднюю.
До сих пор в моем архиве где-то хранится стихотворение Тэффи о каких-то марионетках — типичные стихотворные упражнения тех лет:
Вечер состоялся в помещении курсов Раева, студенческой молодежи было много; Маруся Васильева и я, сидя в вестибюле, за столиком, продавали входные билеты. Когда все билеты были проданы, мы с ней проскользнули в зал и стояли у стены, слушая выступления поэтов и артистов.
Следующим поручением мне было устройство лекции одного из модных в те годы критиков — не то Арабажина, не то Аничкова. Я забыла сказать, что после каждого концерта мы тщательно подсчитывали вырученные деньги и сдавали их товарищу Конкордии, от которой они поступали куда следует. Один раз наша группа содействия устроила лекцию кого-то из видных легальных марксистов, и мне поручили договориться с ним. Он жил в «Пале-Рояле»[149] на углу Пушкинской.
После гостиницы Мантейфеля, где мы с мамой укрывались от погрома в Лодзи, это была первая гостиница, с которой я познакомилась. Комната холостяка, заваленная книгами и окурками папирос, пропахла табаком. Здесь жили годами одинокие немолодые люди, не сумевшие свить себе семейного уюта. В номер к N (не помню его фамилии) все время, пока я у него сидела, заходили его соседи по гостинице — такие же одинокие и пропахшие табаком интеллигенты, о чем-то спрашивали его, лишь изредка бросали на меня любопытный взгляд. N и его посетители время от времени пытались завести со мной разговор, узнать, кто я, какая у меня семья, чем занимается мой отец. Но я всячески уклонялась от откровенности: Валентин не раз предупреждал меня, что надо сохранять конспирацию.
