Я начала ткать множество вещей, готовясь к уходу и исходу мышиного королевства. Прежде всего я соткала зелёные чулки, зелёные ботинки с подошвами из древесины церковных скамеек и длинный чёрный парик с блестящими кудрями. Отправила гонца в Трущобы масочников за маской из золота и павлиньих перьев. И поскольку меня попросили, за много дней, недель, месяцев и лет, ибо я всего лишь маленькая паучиха, а не Звезда, я соткала длинный жёлтый сюртук с золотой нитью в каждом шве.
– Они упражнялись, пока я ткала, громоздились друг на друга и создавали необыкновенные формы, соответствующие их изощрённому чувству юмора: сначала кошку, потом собаку, затем волка и льва. Именно тогда они научились открывать пасть-из-мышей и рычать так, что пугались голуби, жившие на стропилах, и оттуда на пол сыпался дождь из белых перьев. В завершение они аккуратно соорудили из самих себя человеческую фигуру, на копошащиеся плечи которой мы надели жёлтый сюртук; на её ползучей голове я закрепила золотую маску, а на извивающиеся ноги натянула чулки и башмаки.
Далее выбрали мыша, который заключил со мной сделку голосом голема: он попросил придумать им хорошее имя, в котором ничего не было бы связано с усами, хвостами или лапами. Я предложила имя Костя – так звали гробовщика; наверное, сильно размечталась в тот момент.
«Но вы оставите Ксиде в покое?» – спросила я, не смея надеяться.
«Если ты обеспечишь нам развлечения в виде источников яркости, мы точно не посягнём на её жизнь», – великодушно пообещал Костя.
И вот я нахожу для них цвета, а они не трогают сердце Аджанаба. Я дам им плащ из твоих перьев, за что умоляю меня простить. Не могу позволить, чтобы хотя бы зуб коснулся её руки!
Манжета еле слышно засопела и резко подняла одну из иглоножек, натянув золотую нить.
– Что касается моих лап, ты уже должен был догадаться. Это сделала Фолио, создавшая все чудеса Аджанаба, среди коих я – самое маленькое и никому не известное. Я просила её об этом, умоляла, чтобы стать достойной Ксиде. Похожую историю ты услышишь в каждом городском квартале и округе. Я заплатила ей шёлком; столько шёлка мне никогда не приходилось исторгнуть из своего тела – я чуть не умерла от усталости. Но ей требовалось его очень много, чтобы что-то улучшить в суставах дочери. – Манжета радостно постучала передними лапами друг о друга. – Странно думать, сколь многое в её ребёнке сделано из того, что аджанабцы любили больше всего на свете! Она исполняет желания, как джинн, но, увы, слишком многое берёт взамен. Наверное, джинны тоже так делают. Я хотела ткать не только паутины, и Фолио сделала мне одолжение. Она сказала, работа со мной потребовала значительного усердия.
– Что он сделает со мной, когда перья в хвосте закончатся?
Паучиха ответила не сразу, с несчастным видом постукивая своими иголками.
– Возможно, тебе следует вспомнить моего отравителя, – неуверенно предложила она.
– Почему ты хранишь ему верность? – вскричал я. – Мне дела нет до твоего отравителя! Моя клетка крепка, и перья, которыми он владеет, меня сковали. А тут ещё твой пузырёк минувших дней да иголки! Сделай что-нибудь, если так его ненавидишь: отопри клетку, укуси его, не будь жалкой служанкой, словно тебе другое не по силам!
От досады я вцепился в почерневшие прутья, но Манжета лишь бросила на меня холодный взгляд, покачиваясь на своих нитях.
– Все ли крупные существа думают, что их страдания – трагедия мира, а муки крошек – ничто по сравнению с ними? Безусловно, Костя считает именно так, теперь, когда отбрасывает длинную тень. Он уже не замечает меня – я восьмилапая машина, предназначенная лишь для того, чтобы создавать ему новые яркие вещи. С тех вершин, где он обитает, меня не разглядеть. Но он тебе сказал, что здесь есть углы, а там, где есть углы, есть и мыши. Все мыши трепещут при виде того, чего Костя добился, – он, живущий среди людей и облачённый в красивую одежду. Ему не нужно за мной наблюдать, это делают они. Они слышат! Колокол – клетка, ничем не хуже твоей. – Манжета покачала головой. – Я не такая яркая, как ты, но истекаю кровью и терплю его, всё ради неё.
Я смутился и снова бросился на подушки. Клетка раскачивалась, стропила трещали под её весом. Тонкие доски пола заливала ночная тьма. Голосок Манжеты вновь донёсся из колокола, задумчивый и скрипучий:
– Чтобы ты знал: нить, которую я использую для плаща, соткана не из твоих перьев. Это самый красный из красно-золотых шелков, я помогла Ксиде выпрясть его из червей в их ящиках. И она сказала мне… она всегда говорит… где эта нить закончится. Хочешь узнать?
– Да, – сказал я слабым голосом.
