– Серпентина знает, что ты переживаешь за неё. Нет необходимости делать что-то ещё, – сказал евнух, опустив голову.
– Я отплачу ей за подарок, сделанный нам. От троих дураков и одного трагика я слышала историю её смерти – как она убила короля и как брат вынес её тело из дворца. Куда он отправился? Что с ней будет в том холодном и тёмном месте, куда уходят все Звёзды? Я не позволю ей зачахнуть… Она же мне не позволила! – Тут голос Иммаколаты наконец надломился, и она ударила кулаками в грудь своего эрзац-любовника. – Что ты отдал Звезде? – спросила она со слезами на глазах. – Я отдам ей всего лишь один листочек. Что ты отдал? – Она начала вытаскивать алые ленты из кос, вместе с ними выдирая длинные пряди волос. Её слёзы были ужасны, как вода, вскипевшая до белой пены на дне старого котелка. – Я не такая, как ты! На религию мне плевать. Она спасла меня, когда ты всего лишь следил за мной и сторожил дверь. Сказала, что мы – сёстры. Как я могу допустить, чтобы она ушла во тьму одна? Я не вынесу страданий сестры!
– Уверен, у неё достаточно рьяных последователей и скорбящих родственников.
– Серпентина видела лист во мне и знала, что этот день придёт. Выпей мой чай – и поймёшь, что я вижу во сне. Надень мои башмаки – и узнаешь, что мне снится. Я вижу сестру – ей одиноко, и она плачет!
Тальо обнял Иммаколату, стал гладить её всклокоченные волосы. Я не слышала, что он шептал ей на ухо, но видела, как снова ярко блеснула кровь и как он вытер её слёзы. Чайная девушка отпрянула, и на её лице появилась прежняя знакомая улыбка.
– У меня есть для тебя последний подарок. Крови в нём столько же, сколько всего остального.
– Мне ничего не нужно. Только чтобы ты осталась.
Она попыталась рассмеяться, но звук получился некрасивый – будто лопнула струна на виолончели.
– Прошу тебя, любовь моя, перестань. Я нужна ей. – Одалиска отбросила волосы на спину. – Я сделана из чая, не забыл? Растворюсь в бескрайних водах, и всё. Благодаря этому я могу сделать то, чему подивился бы любой участник Встречи. Подойди ближе, мой дорогой газелли, и прыгни в моё ухо.
– Что? – Тальо вздрогнул. – Не говори глупостей!
Она рассмеялась.
– Я всего лишь чай… Разве ты не можешь прыгнуть через куст чая? Прыгни через меня и выйди с другой стороны. – Иммаколата подошла к Тальо, взяла его лицо в ладони и поцеловала веки. – Милый мой пастух, моя овечка, так ты сможешь войти в меня, и всё будет как если бы ни один из нас ничего в жизни не терял.
Они прижались друг к другу лбами. Я слышала его рыдания, будто доски разлетались в щепки под ударами бронзового топора. Но он отпрянул и, к моему удивлению, поныне не ослабевшему, разбежался и прыгнул в ухо Иммаколаты.
– Он вышел из неё, с ног до головы одетый в зелёное, как было до гарема и как всегда одеваются газелли. Его пряжки ярко блестели и шапка была мягкой, словно нос мула. Но теперь, смотря на зелёное, он видит не приятную долину и беззащитный костёр, а её листья. «Траурные одежды» – так он называет зелень молодых чайных побегов. Тальо не снимает одежду её тела и тем самым, я думаю, всё время пребывает внутри неё.
Они вошли в реку вместе, рука об руку; по пояс погрузились в бурлящую ледяную воду. Иммаколата повернулась к своему евнуху и улыбнулась, слёзы текли по её щекам, как сливки на богатый стол. Она протянула руку и грациозным движением вытащила у него из-за уха мерцающий серебристый лист.
«Разыщи Остров Мёртвых и доставь туда моё семя. Знаю, ты сделаешь это ради меня; я знаю это так же хорошо, как линии на своей ладони или волосы на голове. Отправляйся в мир и уведи меня из него. Вот моё сердце… носи его с собой. Во тьме я буду видеть тебя в своих снах – ты почувствуешь это во вкусе моего чая и в том, как мои башмаки будут касаться твоей кожи».
Иммаколата растворилась в воде – медленно, точно сахар. Её тело рассыпалось, превратившись в ворох коричневых листьев, осевших на поверхности ручья. Течение словно замерло на миг, и она стала большим кругом из листьев, расплывшихся в разные стороны, посреди которого стоял одетый в зелёное Тальо. Затем вода всё унесла прочь…
Мы с Темницей глядели на мантикору, разинув рты, как два дурачка. Сидели в завитках её хвоста, а большое красное чудовище закрыло блистающие глаза и начало тихонько петь низким голосом, будто деревянная флейта и бриллиантовая труба запели дуэтом. Она не солгала о своих песнях… Мы заливались слезами от прикосновений её голоса, от потерянных и пронизанных печалью нот, напоминавших невидимые руки. Этот голос поведал о том, какой красивой была Иммаколата, когда плыла вниз по течению, и как Гроттески страдала, слыша протяжный плач и крики Тальо на пустынном берегу.
Наконец она сомкнула свои кривые челюсти, и мы постепенно пришли в себя.
– Нас обоих бросили наши возлюбленные чудовища. Казалось правильным исполнить их желания вместе, поэтому сначала мы отправились на Остров Мёртвых.
– Вы нашли его? – спросил я, затаив дыхание.
