— Вы уже слышали это, — ответил Шлосс. — И именно вторая часть этих плохих новостей, которая неясна, делает первую часть плохой. Мы довольно долго спорили об этом, но по крайней мере, сейчас пришли хотя бы к экспериментальному соглашению. Мы считаем, что возможно — правда с весьма незначительной вероятностью — но все же возможно, пережить катастрофу.
Шлосс быстро выставил перед собой руку, еще до того, как на пораженных лицах сидевших перед ним людей, начала разгораться надежда.
— Пожалуйста, — сказал он, — по крайней мере, не преувеличивайте значение только что сказанного мной. Это всего–лишь возможность, хотя и очень туманная, да и то выживание о котором я говорил, не будет походить ни на что, подобное человеческой жизни, как мы себе ее представляем. После того, как мы все вам расскажем, вполне возможно, что вы предпочтете просто умереть. Я прямо могу вам сказать — это является моим предпочтением; так что это вовсе не такая уж белая надежда. Напротив, она напоминает мне черного джокера. Но — она все же существует. И именно это и делает новости о существующем сопернике плохими. И если мы решим попытаться адаптироваться к этой не полностью еще ясной форме выживания, то мы должны немедленно начать над этим работу. Все это возможно только лишь при единственных исключительной мимолетных условиях, которые будет выдерживаться какие–то микросекунды, в самых глубинах катастрофы. И если наши неизвестные соперники доберутся туда первыми — и помните, что у них уже имеется достаточное преимущество для начала — вместо нас они ухватят этот момент, и таким образом, нас вытеснят. Это будет настоящая гонка и к тому — убийственная; и кое–кто из вас может посчитать, что все это не стоит такой спешки.
— Вы не могли бы выражаться более специфично? — спросила Эстелль.
— Да, Эстелль, могу. Но все же на описание всего этого уйдет несколько часов. Сейчас же вам нужно знать только это: если мы изберем такой путь выхода, мы потеряем наши дома, наши миры, сами наши тела, мы потеряем наших детей, наших друзей, наших жен. Мы потеряем все когда–либо нам известные признаки общения, каждый из нас окажется в полном одиночестве, и в столь полном, которое совершенно вне пределов воображения любого человеческого существа в прошлом. И вполне вероятно, что это абсолютное одиночество каким–нибудь образом все же погубит нас — а если даже этого и не произойдет, мы сами вскоре обнаружим, что отчаянно желаем покончить с таким существованием. Мы все должны очень четко увериться, что хотим выжить именно таким образом, столь сильно — достаточно сильно, чтобы отправить самих себя в ад навечно — не тот ад, что предвещал нам Апостол Джорн, но гораздо худший. И мне кажется, данное решение не то, что могло бы быть принято сейчас и здесь.
— Хеллешин! — выругался Амальфи. — Ретма, ты согласен! Неужели это будет так плохо?
Ретма повернулся к Амальфи. Глаза его блестели, но смотрели не мигая.
— Хуже, — ответил он.
На какое–то время в комнате стало очень тихо. Наконец, Хэзлтон произнес:
— Так, значит нам осталась лишь одна, последняя часть плохих новостей. Должно быть это просто сущая безделица, доктор Шлосс; Наверное, будет лучше, если вы нам расскажете об этом сейчас.
— Очень хорошо. Это дата катастрофы. Мы получили довольно точные данные по энергетическому уровню на той стороне, и мы все пришли к общему мнению при его рассмотрении и интерпретации. Эта дата — примерно второе Июня или около того, года четыре тысячи сто четвертого.
— Конец? — прошептала Ди. — Осталось всего–лишь три года?
— Да. Это будет конец. И после этого второго Июня не будет третьего Июня, никогда и во веки веков.
— И таким образом, — обратился Хэзлтон к людям, собравшимся в его гостиной, — мне показалось, что мы все должны провести прощальный обед. Большинство из вас покидает Новую Землю, отправляясь с планетой Он, завтра утром, к метагалактическому центру. И покидающие нас в большинстве своем мои друзья уже многие сотни лет, которых я уже больше никогда не увижу; для меня, когда придет это второе Июня, время должно остановиться, к какому бы апофеозу вы сами бы не шли. Именно поэтому я попросил вас всех отобедать и выпить со мной сегодня вечером.
— Я хотел бы, чтобы ты изменил свое решение, — произнес Амальфи; в голосе его явственно чувствовались нотки горечи.
— Я бы тоже хотел. Но я не могу.
— Мне думается, ты делаешь ошибку, Марк, — угрюмо заметил Джейк. — Теперь на Новой Земле не осталось ничего важного. То будущее, хоть малая частица которого нам осталась, есть лишь на планете Он. Зачем же оставаться позади и ждать, когда тебя просто сдует?
