Челюсть у него дрожала, говорил он тихо, невнятно. Стоял неподвижно и смотрел в лицо женщины исподлобья, взглядом робкого нищего. А она, сдвинув брови, отмечала меру стиха лёгкими кивками головы, её правая рука лежала на камнях стены, левая теребила пуговицу кофты.
В тёмных избах дети малые
Гибнут с холода и голода,
Их грызут болезни лютые,
Глазки деток гасит злая смерть!
Редко ласка отца-матери
Дитя малое порадует,
Их ласкают - только мертвеньких,
Любят - по пути на кладбище...
- Будет! - сказала Лодка, ещё дальше отступая от него.
Сима взглянул в лицо ей и уныло замолчал, ему показалось, что она сердится: щёки у неё побелели, глаза стали тёмно-синими, а губы крепко сжались. Сима стал виновато объяснять:
- Это я потому, что у Стрельцовых Лиза померла. Долго очень хворала, а мать всё на подёнщину ходит, - сердилась на неё, на Лизу: мешаешь, кричала. А умерла - так она третьи сутки плачет теперь, Марья-то Назаровна!
- Знаю я это! - почти с досадой, но негромко сказала женщина. Хоронила я детей, - двое было...
Она оглянулась: розовый сумрак наполнял сад, между ветвями деревьев, бедно одетых осеннею листвою, сверкало багровое солнце.
- Идём со мной! - вдруг приказала она Симе; юноша положил удилища и покорно тронулся с места, неловко поднимая ноги. Она же шла быстро и, как бы прячась от кого-то, нагибалась к земле. Привела его в тёмный угол сада и там, указав на кучу мелкого хвороста, шепнула ему:
- Сядь!
И, когда он сел, обняла его за шею, тихо и торопливо спрашивая:
- Ведь ты любишь меня, любишь?
- Да, - ответил Сима, вздрогнув.
- Ну, и я тебя люблю! - быстро сказала она.
Он, испуганно взглянув в лицо ей, отодвинулся.
- Это - это уж неправда, - вы нарочно...
- Ах, господи! - тихонько воскликнула женщина. - Ей же богу! Вот перекрестилась, видишь?
Тогда он взвыл, рванулся к ней и, сунув голову в колени её, бормотал, радостно всхлипывая:
- Я ведь давно-о! Я вас - так люблю...
Отталкивая его, она шёпотом говорила:
- Ну, скорее, - ах, да скорее же...
Сима не понимал её слов, она грубо схватила его, поспешно отдалась и потом сразу спокойно сказала, вздыхая глубоко и ровно:
- Ну, вот! Теперь ты будешь ходить ко мне, - будешь? Я скажу дворнику, чтобы пускал тебя!
Движением локтя она отстранила его от себя и встала, высокая и красивая.
- Ты знаешь - у меня муж есть? - спросила она, испытующе глядя в его ошеломлённое и пьяное лицо.
- Знаю! - прошептал Сима.
- И любовник тоже есть...
Он смотрел в лицо ей, растерянно улыбаясь, пошатывался и молчал.
- Ну? Как же ты теперь будешь? - любопытно спросила она.
- Я скажу ему...
Лодка вздрогнула, выпрямилась.
- Что скажешь? Кому?
- Вавиле. Ничего! - успокоительно и радостно проговорил юноша. - Я уж сам, вы не бойтесь...
Что-то ласковое, почти материнское мелькнуло в глазах Лодки.
- Не смей, - строго сказала она. - Дурачок, - разве это можно?!
И, положив тяжёлые руки на плечи юноши, ласково продолжала:
- Он убьёт тебя, дурашка ты! Ты - молчи!
Повернула его и, легонько подталкивая, шептала:
- Ну, уходи теперь! Иди, прощай! Смотри же, молчи! Помни - убьёт!
Он пытался обернуться к ней - ему хотелось обнять её, но, когда он обернулся, она уже быстро и не оглядываясь шла прочь от него. Юноша неподвижно стоял над кучей полугнилого мусора, дремотно улыбался и смотрел влажным взглядом в кусты, где - точно облако - растаяли мягкие белые юбки.
Лодка шла так быстро, точно боялась, что кто-то неприятный остановит её. Подпрыгивая по лестнице, вбежала в свою комнату, заперла дверь на ключ, схватилась за спинку кровати и глубоко вздохнула.
В полутьме комнаты скорбно мигал синий глаз лампады, вокруг образа богоматери молитвенно качались тени.
Женщина долго смотрела в угол, потом бесшумно опустилась на колени точно прячась за высокой спинкой кровати - и, сложив руки на груди, громко, льстиво зашептала:
- Пресвятая богородица, помилуй рабу твою, окаянную грешницу Глафиру!
Слава Симы Девушкина перекинулась через реку: земский начальник приказал привести к нему поэта, долго слушал его стихи, закрыв глаза и мотая головой, потом сказал:
- Надо учиться тебе, ты мало грамотен! Читать любишь?
Утомлённый чтением и напуганный строгим лицом земского, Сима молчал.
Штрехель погладил бритые щёки ладонями, внимательно оглядел нескладное тело стоявшего у притолоки и заговорил снова:
- Надо читать, братец мой! Пушкина надо читать! Знаешь Пушкина?
- Нет.
- Как? - удивился земский. - А помнишь в школе:
Встаёт заря, идёт разносчик,
На биржу тянется извозчик...
Это и есть - Пушкин! Ты где учился?
- В церковно-приходской.
- Ага, да! Но - Пушкина надо знать! Я тебе выпишу его книги, у меня нет сейчас, я выпишу из губернии. Что, у тебя здоровье слабое?
- Слабое, - эхом отозвался поэт.
- Надо лечиться! Ты ходи по праздникам гулять в Черёмухинский бор, там - сосны, это очень полезно для тебя.
Дал Симе полтинник и ласково проводил его до прихожей.
Отец Исайя Кудрявский тоже одобрял стихи Симы.
