Каждый день дарит человеку что-то особенное, будь то мечта или надежда, любовь или удача, впечатление или переживание – каждое по отдельности и все вместе, они воспитывают душу, помогают нам не опроститься, не озлобиться, остаться самими собой, а, весьма возможно, и удивиться, восхититься, научиться чему-то, стать чуточку добрее, смелее, щедрее и, в конечном счете, счастливее. Герои этих рассказов живут в реальном мире, они умеют замечать гармонию и красоту жизни, ценят правду и искренность в человеческих отношениях, и у них у всех есть планы на завтра, а значит и само завтра для них тоже реальность.
Вы всматривались когда-нибудь в город? Нет, не для того, чтобы определить, достоин ли он стать фоном для селфи. Я имею в виду, смотрели ли вы на город глазами того, кто в нем живет, того, кто вечно занят, и, как бы ни спешил, всегда опаздывает? А может быть, вы смотрели на город глазами приезжего, для кого становятся привычными заботы и опасения, и кому, как ему кажется, уж точно не до романтических мечтаний? Вот и я о том же – одни вопросы, а ответы – в нас самих, в наших ожиданиях и представлениях, надеждах и стремлениях, которые, подобно акварели, растекаются по бумаге цветными лужицами, и если смешиваются, то бросают на рисунок серую тень. Но кисть художника способна научить большие и малые пятна краски быть образами, она может вдохнуть в них жизнь, заставляя их говорить с нами на языке эмоций. И я приглашаю вас к диалогу с самими собой, я предлагаю вам заглянуть в глаза героям этих этюдов, и, может быть – во всяком случае, я на это надеюсь, – что-то в зарисовках покажется вам знакомым, и тогда ваше восприятие поможет подлинному, индивидуальному и чувственному чудесным образом проступить для вас во всей его полноте сквозь размытые контуры моей городской акварели.
Это был первый снег. Но не пушистый, густо падающий и укрывающий промерзшую землю спасительным теплым одеялом, не мокрый, налипающий на подошвы и оставляющий грязные разводы в коридоре, а колючая снежная крошка-крупа. Можно было бы даже сказать, что эти белые плотные шарики больше походили на мелкие градинки, чем на снежинки. Декабрьский ветер сначала кружил их в воздухе, сгоняя в белоснежный пчелиный рой, а потом с силой бросал о землю, и они отскакивали от мостовой и откатывались под бровку, где и лежали белыми змейками, будто ждущими, когда новый порыв ветра их подхватит и перекатит дальше, теперь уже по тротуару, под ноги спешащим по своим делам прохожим. А те продвигались по тротуару мелкими шажками, боясь поскользнуться, зябко поводили плечами, поднимали воротники драповых пальто, надвигали на глаза капюшоны болоньевых курток и плотнее застегивали под самым подбородком меховые воротники. Еще вчера была поздняя, сырая осень, а сегодня-то зима, и с этим нужно считаться.
Девочка Лика наблюдала за происходившим, сидя у окна в кресле, куда она обычно забиралась с ногами. Ей хотелось на улицу. «Разве это плохая погода, – размышляла она, – и почему все так не любят именно такую? Конечно, нужно обуваться в валенки с калошами, надевать цигейковую шубку и теплую вязаную шапку с длинными, спускающимися до пояса ушами. Нельзя ходить без перчаток, нельзя их пачкать или терять, нужно высоко поднимать колючий шарф, прикрывая им нос и рот, но ведь все равно на улице много интересного, все время что-то происходит, и каждый раз – новое».
Лике недавно исполнилось пять лет. Она жила с мамой, бабушкой и дедушкой. Раньше с ними жил еще и Ликин папа. Но примерно полгода назад что-то в доме произошло. Она не смогла бы сказать, что точно это было, но папа с мамой стали реже улыбаться друг другу. А самой Лике они улыбались порознь, и она никак не могла придумать, как же сделать так, чтобы все исправить, чтобы все было, как было раньше, совсем еще недавно.
Конечно, она помнила то, что было раньше, не то чтобы очень отчетливо, но в этом «раньше» были дни, когда в гости приходили папины мама и папа, Ликины вторые бабушка и дедушка, тетя Тамара, папина сестра со своим женихом и еще иногда другие взрослые, которые знали и маму, и папу.
А еще они все вместе играли и на улице, и дома. На улице папа сажал ее себе на плечи, и ей было видно далеко-далеко, до второго подъезда! Или можно было взять с собой на улицу пластмассовую машину на веревочке и с забавным грохотом возить ее за собой. Или можно было смотреть, как колеса этой машины проезжают по луже, когда папа вез машину через нее! Вот здорово! Иногда даже брызги летели, если машина проезжала по луже быстро-быстро, как взаправдашняя.
Дома папа читал ей какую-нибудь книжку, чаще всего ту, в которой было про Кляксу – черного кота, жившего под лестницей. Лика сама уже умела находить среди других пестрых обложек именно нужную и ловко вытаскивала эту книжку с нижней полки шкафа. Мама рисовала смешных зверей и птиц, которых Лика могла подолгу рассматривать и даже пытаться раскрашивать цветными карандашами. Последнее у нее получалось хорошо не всегда, потому что какой-нибудь карандаш всегда норовил вылезти за контур рисунка, и тогда на белом поле оставались цветные полоски от него, которые мама старательно стирала резинкой-ластиком.
