У всякого ремесленника, который из сырья делает вещи для употребления, получаются отходы. Так же и у меня. Вот берешь жизненную корягу – узловатую, сучковатую, – начинаешь ее обтесывать, чтобы получилось нечто гладкое, удобочитаемое, и отходят щепки, стружки. Их накопилось много, и они стали захламлять мой компьютер. Я пытался что-то вставить в мои серьезные повести, но они выскакивали оттуда, как скользкие горошины. Тогда я решился пройтись с веником и совком, но мне стало жалко. Во многих этих мелочах проглядывали бусинки. Веселые, смешные, трогательные, нелепые. Тогда я их почистил, отмыл и построил в затылочек. Вот, что из этого получилось.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Я по природе человек очень серьезный и неулыбчивый. Даже в моей молодости женщины называли меня сухарём. А откуда взяться веселости? Я большую часть своей сознательной жизни проработал главным инженером заводов, их было несколько, а главный инженер – это очень вредная профессия, я думаю, на втором месте после хирурга, с утра до позднего вечера сплошные стрессы. Поздно вечером приедешь домой, а там на тумбочке притаился коварный черный зверь – телефон. Главному инженеру звонят, если на заводе случилась серьезная поломка или, не дай Бог, несчастный случай. И приходится ехать на завод, разбираться, страдать, мучиться. Еще долго, после того, как окончились мои инженерные страдания, я вздрагивал от телефонного звонка, как от удара током.
Но всё в нашей жизни рано или поздно кончается. Я стал пенсионером и от нечегоделать стал писать повести и рассказы, издавать книги. Сами понимаете, они у меня получались серьезными и даже грустными. У всякого ремесленника, который из жизненного сырья делает вещи для употребления, получаются отходы, мусор. То же у меня. Вот берешь жизненную корягу, узловатую, кривую, сучковатую, начинаешь ее обтесывать, обстругивать, чтобы получилось нечто гладкое, удобочитаемое, и получаются отходы, стружки. Их накопилось много, и они стали захламлять мой компьютер. Я пытался что-то из этих отходов вставлять в мои серьёзные повести, но они выскакивали из серьёзных повестей, как скользкие горошины. Тогда я решил пройтись с метлой и совком, выбросить все стружки в мусорную корзину, но мне стало жалко. Во многих из них проблескивали лукавые, смешные, нелепые и добрые бусинки. Я собрал все эти бусинки-горошинки, очистил от грязи, отмыл, подкрасил и выстроил в затылок. Вот что из этого получилось.
ДАТСКИЙ СЫР
Для советского инженера попасть в Копенгаген так же неосуществимо и нелепо, как в Гонолулу или, может быть в какое-нибудь Тимбукту. Во-первых, Копенгаген – неизвестно где, то ли в Африке, то ли в Австралии, а во-вторых, Копенгаген, это все знают, просто прикол: «я в этом деле не копенгаген!» Поэтому, когда Нинка Дротова спросила Люсю: «Где ваш муж, почему не на работе?», и та ответила: «Он в Копенгагене», Нинка нервно рассмеялась и сказала, что шутка это неудачная, и жена должна знать, где муж, а он второй день не выходит на работу. И когда Люся сказала, что это не шутка, он, в самом деле, в командировке от Министерства в Копенгагене, Нинка открыла рот и долго не могла сообразить, то ли над ней издеваются эти умники из технического отдела, то ли этот самый Копенгаген существует на самом деле.
Нинка – крикливая и распутная баба из отдела кадров,
Полтора месяца назад мне позвонила Вера, секретарша начальника:
– Звонили из Министерства, Вам нужно подойти в Техническое управление, к Вараксину.
– Вера, а в чём вопрос? К чему готовиться?
– Не знаю, не сказали. Сказали, что
Ничего хорошего от вызова к высокому начальству не бывает. Тем более,
не угадаешь, обязательно какая-нибудь неожиданная подлянка застанет тебя врасплох, и не сообразишь сразу, что сказать, а от тебя требуют сразу решения. Я позвонил начальнику:
– Валерий Иванович, Вы в курсе, что меня Вараксин вызывает? В чём дело?
– Не знаю, мне не сообщали. Идите, там, на месте сообразите.
