Тут из темноты донеслось оханье.
– Ой-ой-ой! – с ужасом произнес голос.
– Что с тобой такое? – спросил сержант. – Тебя ранили?
– Узник! – охнул тот кто-то. – Он… он удрал!
– Удрал?! – В голосе у сержанта послышалось бешенство.
– Пока мы разглядывали лепрекона, – продолжил скорбный голос, – я, кажется, позабыл о первом узнике… я… его при мне нету…
– Ах ты ротозей! – проскрежетал сержант.
– Это, значит, мой узник сбежал? – тихо проговорил Шон. И тут же как сиганет, проклиная все на свете, да как врежет страшно своему безалаберному товарищу по лицу, тот и рухнул навзничь, и грохот его головы о дорогу слыхать было отовсюду.
– Вставай! – гаркнул Шон. – Вставай, и я тебе еще отвешу.
– Хватит, – сказал сержант, – пошли восвояси. Посмешище мы на весь белый свет. Вы у меня за это поплатитесь рано или поздно, все поголовно. Тащите этого лепрекона с собой, шагом марш.
– Ой! – произнес Шон сдавленным голосом.
– Что еще теперь? – обозленно спросил сержант.
– Ничего, – ответил Шон.
– Тогда чего ты ойкаешь, тупица?
– Это все лепрекон, сержант, – шепотом ответил Шон, – он улизнул – пока бил я того ротозея, напрочь позабыл о лепреконе; он, наверное, удрал в заросли. Ой, сержант, дорогой, ничего мне сейчас не говорите!..
– Шагом марш, – приказал сержант, и все четверо двинулись сквозь тьму в молчании, что было не гуще воды.
Оттого, что много лет Философ провел в сумрачном сосновом бору, ему удавалось кое-как видеть в темноте, и когда он обнаружил, что никто его за сюртук не держит, он тихонько продолжил себе идти дальше, шагая вперед, свесив голову на грудь в глубокой рассеянности. Он созерцал слово «я» и собирался следовать за этой мыслью во всех ее переменах и приключениях. Ошеломлял его сам факт «я-ности». Изумляло само бытие свое. Философ разумел, что рука, которую он поднимает и щиплет другой рукой, – не он сам, и на досуге нередко осуществлял предприятие, посвященное тому, чтобы выяснить, что же он сам есть. Уйти он успел недалеко, и тут почувствовал, что его дергают за рукав, – глянул вниз и увидел рядом с собой одного из лепреконов Горта.
– Благородный муж, – произнес лепрекон, – тебя ужасно трудно втянуть в беседу. Я с тобой говорю уже очень давно, а ты все не слушаешь.
– Теперь слушаю, – сказал Философ.
– И впрямь слушаешь, – с жаром отозвался лепрекон. – Братья мои вон там, на обочине через дорогу, за изгородью, хотят с тобой потолковать; пойдешь со мной, Благородный муж?
– Отчего же не пойти мне с тобой? – сказал Философ и повернул вслед за лепреконом.
Они осторожно протиснулись сквозь прореху в изгороди и оказались на поле за нею.
– Иди сюда, достопочтенный, – позвал Философа его провожатый, и Философ пошел за ним через поле. Несколько минут спустя они приблизились к густым кустам, в листве которых прятались лепреконы. Они высыпали навстречу Философу и приветствовали его с явным удовольствием. С ними была Тощая Женщина из Иниш Маграта – нежно обняла мужа и порадовалась его побегу.
– Ночь еще юна, – заметил кто-то из лепреконов. – Давайте присядем и потолкуем о том, что нужно предпринять.
– Я изрядно устал, – сказал Философ, – поскольку странствовал вчера весь день, и сегодня весь день, и всю эту ночь оставался на ногах, а потому с удовольствием сяду где угодно.
Устроились они под кустом, и Философ раскурил трубку. На просторе, где они расположились, света хватало, чтобы видеть дымок, подымавшийся из трубки, но не более того. Чья-нибудь фигура виделась более глубокой тенью среди окрестной тьмы, но все же земля была суха, а воздух едва тронут приятной прохладой, а потому неуютно не казалось. Философ, втянув несколько глотков дыма, передал трубку соседу, и так трубка обошла всю компанию по кругу.
– Когда уложила детей спать, – промолвила Тощая Женщина, – я пошла следом за тобой по дороге с посудиной овсянки – тебе ж поесть некогда было, помогай тебе Боже! Все думала, ты же наверняка голодный.
– Так и есть, – сказал Философ очень поспешно, – однако я тебя не виню, дорогая моя, что ты выронила посудину на дороге…
– Иду я, значит, – продолжила она, – и встречается мне этот добрый народ, и когда я рассказала им, что стряслось, они отправились со мной – глянуть, нельзя ли чем помочь. Когда они выбежали из кустов сражаться с полицейскими, я было подалась за ними, но убоялась, что овсянку расплещу.
Философ облизнулся.
– Слушаю тебя, любовь моя, – проговорил он.
– Вот я и осталась, где была, с овсянкой под шалью…
– То есть ты поскользнулась, милая жена?
– Вовсе не поскользнулась я, – ответила жена, – овсянка при мне и сейчас. Довольно холодная, думаю, но лучше, чем ничего. – С этими словами она вложила плошку Философу в руки. – Я туда сахару насыпала, – застенчиво добавила она, – и смородины, а еще у меня ложка с собой в кармане.
– Хороша на вкус, – сказал Философ и так шустро опустошил лохань, что жена при виде такого мужнина голода расплакалась.
К тому времени трубка вернулась к Философу и встречена была радушно.
– Теперь можем потолковать, – проговорил он, выдул в темноту здоровенное облако дыма и счастливо вздохнул.
