Контужен, засыпан землей, придавлен тополем. Кора на дереве ободрана, ствол перебит, как белая кость... И немцы! Что может быть страшнее гитлеровского плена? Каждый день приносил встречу со смертью — от истощения, болезней, железного крюка или шприца. Он готов был принять любую из них, кроме одной, самой страшной, той, которая лишила бы его родины. А палачи придумывали самые невероятные издевательства, чтобы убить достоинство пленников, лишить их человеческого облика. Даже нам, верившим ему, его рассказы казались просто невероятными. А о каких еще более ужасных вещах мы узнали позже!
Полуживого, с выбитыми зубами, Ванюшу бросили однажды в товарный вагон. Вместе с другими пленными вагон запломбировали, и поезд повез их неизвестно куда. Все, кто пытался бежать через пролом в полу вагона, погибали.
Ванюша попал в Софию, в немецкую авторемонтную мастерскую. «Как-нибудь да убегу! Братский народ, добрые люди помогут!»
А пока «работал» на гитлеровцев: машины он ремонтировал так, что те в скором времени окончательно приходили в негодность. И все время посматривал в сторону Витоши...
«Никогда нельзя спешить!» — советовал он нам, но сам не всегда следовал своему принципу. Однажды он починил грузовик так, что тот развалился, не выехав из мастерской. Его вызвали для объяснений. Ванюша предпочел «объясниться» сам: оглушил гаечным ключом фрица-конвоира и исчез во мраке. Проход через колючую проволоку он прорезал задолго до этого случая.
Ванюша скрывался на Витоше. Однажды он наткнулся на белоэмигрантов. К счастью, они еще не утратили любви к своей бывшей родине и передали Ванюшу нашим товарищам из отряда имени Хаджи Димитра.
О нем узнали Христо Синигеров и еще несколько наших из Мирково. Чего только они не были готовы сделать для Ванюши! Они его взяли к себе, даже нашли врача — зубного протезиста, и тот сделал для Ванюши протез. Самым смешным мне казалось то, что эти мирковчане хотели опекать Ванюшу (в полном смысле этого слова) до прихода Красной Армии. «Но Ванюша не давал нам покоя — к партизанам да к партизанам! Мы с ним носимся как с писаной торбой, а он — фашистам, говорит, помогаете, если меня не отдаете в отряд!» Ванюша и в селе не оставался без дела: вырезал клише, с которого было напечатано множество листовок. Теперь это клише хранится в Музее революционного движения. В конце концов, когда в селе начались облавы и возникла опасность, что Ванюшу схватят, его передали бай Георгию, отцу Лены.
— Мы ехали поездом в Саранцы. Я всю дорогу должен был молчать: болгарского я не знаю, а если заговорю по-русски, то всякое могло случиться. Идет кондуктор: «Билеты, пожалуйста!» Я молчу. «Билеты, пожалуйста!» Бай Георгий подает и мой, объясняет: «Это глухонемой...» — Ванюша заливается смехом. — Но бывало и похуже. Какой-нибудь гад начнет ругать Красную Армию, а мне так и хочется схватить его за шиворот: «Замолчи, сволочь!» Однако приходится молчать.
Впрочем, если быть откровенным, то надо сказать, что наша любовь к Ванюше прошла сквозь испытания. Прежде всего, нас огорчило то, что он беспартийный. Мы знали, что беспартийных намного больше, и все-таки... Нам казалось, что уж он-то проник во все глубины марксизма. Кроме того, нам хотелось — мы, конечно, друг другу не говорили этого, — чтобы он был богатырского роста.
Чего мы, в сущности, хотели? Это был человек, а мы делали из него идола. И забывали, что сами мы так или иначе все были профессиональными революционерами.
Когда мы узнали Ванюшу ближе, поняли, что он прекрасный, чистый человек, простой парень. Он был настоящим патриотом, безукоризненным воином. Таким мы его и запомнили — нашего Ванющу. Нет более сильной любви, чем та, что прошла проверку в испытаниях...
Он был скромным, сердечным, внимательным. Тихо сидел, бывало, где-нибудь в углу землянки или возле нее. Никто бы и не подумал, что этот человек прошел такой нелегкий путь. И все время он что-нибудь мастерил. Любая работа ему по душе. Он был мастер на все руки! Ванюша пек пирожки, чинил сапоги, изготавливал деревянную обувь, чинил наше оружие, делал шомполы. Обмотку катушки для радиоприемника он сделал так (несколько тысяч витков), что получилась она даже лучше фабричной (сам Храсталачко, несколько спесивый мастер-электротехник, снял перед ним шляпу!). Он хотел приспособить наши винтовки для автоматической стрельбы и все сердился, что мы не можем найти для него соответствующего инструмента.
Особенно оживлялся он по вечерам. Мы окружали его, и он рассказывал. Теперь мне трудно припомнить все его рассказы. Врезались в память те, где речь шла о выпавших на его долю испытаниях. Он не пытался нас чем-то удивить, да и рассказчик он был не бог весть какой. Однако тогда, если Ванюша рассказывал, никто не хотел идти за дровами или за водой, а часовые из караула приходили раздосадованные. Эти простые рассказы подкупали своей сердечностью и тем, что нам их рассказывал человек
— Ничего, товарищи! Прогоним фашистов — и у вас будет хорошо! Вы будете приезжать к нам, а мы — сюда. Настоящее братство!
