Однажды мы гостили у бай Павла Минова, брата Ивана Ганаты. Ето овчарня находилась у самой вершины горы на такой уединенной, поросшей папоротником поляне, что я подумал: «Построить бы здесь хижину!» (Впоследствии здесь действительно выросла туристская база «Мургана», которой гордятся челопечане.) Овчарня была сложена в форме конуса из длинных, тонких стволов бука, связанных наверху и покрытых листьями, по которым стекала дождевая вода.
На вбитой в землю суковатой палке висел небольшой черный котел. На слабом огне варился куртмач[69]. Молоко было осеннее, густое, и его приходилось все время помешивать, чтобы не подгорело. Бай Павел орудовал закопченной деревянной ложкой. Мы с Мильо и два пастуха прилегли. Время от времени вспыхивали тонкие щепки, и таинственные тени плясали на смоляных буковых бревнах.
Тепло. Уютно. Мы с бай Павлом и виду не подали, что знаем друг друга. Мы говорили о политике, о положении на фронтах, о партизанах, а пастухи рассказывали о своем крае. В этой задымленной лачуге на Балканах, через открытые двери которой виднелось звездное небо, легко было мысленно вернуться на сто лет назад, к пастухам, побратимам Захария Стоянова. Какими беспросветно темными были те люди! Этих отшельников в народе называли вампирами и лешими. Мои земляки не просто ушли с тех пор на сто лет вперед, они стали уважаемыми людьми.
И все же от рассказов пастухов на меня повеяло дыханием той далекой эпохи. Один из пастухов, тщедушный человечек, без конца рассказывал истории о телятах с двумя головами и ягнятах с шестью ногами, о мертвецах, что кричат в могиле, о поросятах, которые едят детей. Когда речь зашла о русских, он удивился, что я не знаю, какие у них есть лучи: пустят они их — сразу все машины у германцев останавливаются. А кроме того, русский может спать в снегу три ночи — и ничего ему не делается... Рядом с такими людьми чувствуешь себя беспомощным — спорить с ними бесполезно! Я понимал, что рассказы эти имели одну цель — развлечь нас и понравиться нам. Неизвестно, что они потом расскажут о нас...
Куртмач получился замечательный! Он был совсем такой, как дома. А где еще найдешь такое молоко, которое пахло бы всеми горными травами?
Мы отправились к нашей землянке.
Какими разными бывают деревья! Здесь буковый лес весь светился. Кругом — мягкая осенняя пестрота, но каждый оттенок под лучами солнца приобретал особую свежесть. Никогда не видел я такого красочного леса! Потом мы вошли в грабовую рощу. Непрерывным дождем падали мелкие листья, превращаясь под ногами в труху. Деревья все больше обнажались, лишь белели пятна на стволах. А потом — дубняк! Глубокая колея на проселочной дороге тоже засыпана листьями. Перистые листья, цвета светлой меди, будто только что выкованные искусным мастером, застилали землю шелестящим ковром. Казалось, ступи на них — и они зазвенят металлическим звоном, но они мягко шуршали под ногами.
Красив ты, мой лес!..
Время, которым мы располагали, истекало, и нам пора было возвращаться в чету.
Мы с Орлином блаженно развалились на сеновале бай Сандо Пушкарова. Разговариваем, дремлем. В тот день Орлин рассказал кое-что о своей жизни, раскрыл мне душу. По его мягкому говору и потому, что он пропускал некоторые слова, я догадался, что он из Килифарева Тырновского края. Впервые он разоткровенничался. Потом я прочитаю его письма к родителям и узнаю, что он был любящим, заботливым сыном. В каждом письме: «Мама, не беспокойся!.» В конце апреля 1943 года: «У меня все хорошо. Мама, не тревожься!» Мама ничего не знает, но он в это время уже отправился в отряд.
Позже, трепеща от радости, я прочитаю два его письма из отряда («из лесу», как говорит его мать). Я испытываю тревожное, удивительное чувство, слушая сегодня голос Орлина; он говорит, а я ни о чем не могу его спросить. Я хочу, чтобы и вы услышали его голос. Это голос нашего прошлого, который лучше всего расскажет о наших тогдашних думах и чувствах. Конечно, Орлин стремится утешить родителей, но не только... «Вы не должны отчаиваться, а, наоборот, должны радоваться тому, что я ношу псевдоним, который с гордостью произносят все свободолюбивые люди...
