Старый Федул отродясь не зорил птичьих гнезд. Но тут врожденная страсть к исследованиям оказалась сильнее. Неизвестная птица, вспорхнув из зарослей, затаилась где-то, а одно-единственное яйцо удивительного голубого цвета осталось лежать под ногами. Оно было какое-то невероятно тяжелое и угловатое. Чуть не бегом возвратился Федул домой с яйцом за пазухой. Он торопливо согнал с гнезда испуганную наседку. Ни секунды не колеблясь, выкинул несколько куриных яиц, освобождая место, и вышел из курятника.
Старый Федул отродясь не зорил птичьих гнезд. Но тут врожденная страсть к исследованиям оказалась сильнее. Неизвестная птица, вспорхнув из зарослей, затаилась где-то, а одно-единственное яйцо удивительного голубого цвета осталось лежать под ногами. Оно было какое-то невероятно тяжелое и угловатое.
Чуть не бегом возвратился Федул домой с яйцом за пазухой. Он торопливо согнал с гнезда испуганную наседку. Ни секунды не колеблясь, выкинул несколько куриных яиц, освобождая место, и вышел из курятника.
Дни ожидания тянулись невыносимо. По нескольку раз на дню, проклиная себя за нетерпение, старик пробирался в курятник, осматривал яйцо через мутную исцарапанную лупу, осторожно скоблил желтым ногтем скорлупу, обнюхивал. А потом мучился от мысли, что частым вмешательством своим мог повредить будущему птенцу.
Однажды ночью его разбудил истошный куриный крик и лай забившегося под избу Полкана. «Неужели лиса?» — с тревогой подумал старик, с грохотом врываясь в курятник и волоча по земле белые вязки от кальсон. В воздухе плавали перья.
Федул осветил фонариком гнездо и оторопел. Шесть желтых глаз смотрели на него, не мигая. В гнезде что-то шевелилось, поблескивая в свете фонаря. Федул перекрестился и потянулся за топором.
— Уа! — голосами человеческих младенцев запищали три пасти, усеянные мелкими зубами.
Топор остался на месте. Страх исчез, и старик заметил, что вылупившееся только что существо мокрое и дрожит от холода. Заметил, как оно неумело замахало голыми прозрачными крылышками и доверчиво потянулось к нему всеми тремя головами.
Федул взял корзину с гнездом под мышку и пошел в дом. Тщательно завесив окна, включил свет. В корзине, опираясь на две когтистые лапы и толстый покрытый чешуей хвост, стоял Змей-Горыныч. Вернее, совсем маленький беспомощный змееныш. Три склоненные набок головки смотрели на старика доверчиво и по-детски.
— Ах ты, сердешные! — изумленно сказал сроду не имевший детей Федул.
Он оторвал кусок белого, приготовленного на смерть полотна, согрел воды в тазике и просто, как будто ничего удивительного не происходит, позвал: «Горыня, иди сюда!». Чуть посомневавшись, добавил: «Цып-цып!».
Птенец неуверенно вышагнул из корзины и, переваливаясь, падая на крашеном полу, пошел на зов.
Манная каша пришлась Горыне по вкусу.
Старый Федул повадился ходить за двенадцать верст в лавку сельпо. Он уже давно получал маленькую колхозную пенсию, был последним жителем опустевшей деревни, ему выстроили на центральной усадьбе маленький домик, куда Федул собирался переселиться осенью.
Набрав кучу продуктов, он зашел в правление, молча подал секретарше мятую бумажку и поспешно вышел. На бумажке было нацарапано: «Переезжать отказуюсь». Председатель удивился и рассердился, хотел тотчас же ехать узнавать, в чем дело, да заела текучка.
...Через две недели Горыне стало тесно во дворе. Просунув хвост в подворотню, он клал головы на конек крыши и терпеливо глядел вдаль, поджидая Федула. Вечерами старик выгуливал своего питомца. Горыня любил лакомиться верхушками деревьев, но при этом не опустошал окрестные леса, щипал деревья понемножку, чтобы они не погибли. С оглушительным ревом, так что дрожали стекла в доме, он разбегался, пытаясь взлететь. Из пастей вылетали языки пламени, из ноздрей валил густой черный дым.
— Не балуй с огнем, выпорю! — кричал Федул и часами бегал по поляне, рыча и маша руками, показывая, как, по его мнению, следует летать. Обзывал Горыню «олухом царя небесного», возмущался: — В кого ты только такой уродился?!
— Я же реактивный, батя, — смущенно оправдывался Горыня. — Мне крыльями махать не положено.
Но однажды Горыня взлетел. Неуклюже покачиваясь в воздухе, он долго тянул на бреющем. Когда старик, задравший внизу голову, уже почти потерял надежду на удачу, Горыня сделал невероятное усилие и, заложив глубокий вираж, срезав крылом верхушку у сосны на опушке леса, набрал высоту.
И на выселках был праздник. Федул, выпив три стакана бражки, врал, что был в войну летчиком, а Горыня сидел на улице и, засунув головы в распахнутые окна, глядел на старика преданными глазами.
Целыми днями и ночами летал теперь Горыня. Он научился изменять геометрию крыла и стартовал почти с места. Черной точкой он скрывался в тучах, чтобы потом с леденящим кровь свистом и ревом обрушиться вниз и затормозить у самой земли. Он сам придумал «мертвую петлю», «бочку» и другие фигуры высшего пилотажа.
— Покатай старика, Горыня! сболтнул как-то Федул и тотчас испугался и передумал, но было поздно.
С тех пор они летали вместе. Старик приспособил старое кресло в пасти средней головы, купил защитные очки и мотошлем. Он командовал сам себе: «Не курить! Пристегнуть ремни!». И они летели.
Однажды они увидели большой самолет. И поняли, что самолет падает.
— Жми, Горыня! — закричал Федул.
Впервые они летели с такой большой скоростью. Тонкие перепонки крыльев вибрировали, угрожая вот-вот лопнуть. И Горыня подставил широкую спину под фюзеляж.