– … вот так вот всё, – он колотит себя ребром ладони по горлу, попадая в такт аргентинского танго, – вот так! Ты меня понимаешь? Понимаешь?
Киваю, но Корнейчукову этого мало, и с упорством, достойным лучшего применения, он продолжает добиваться ответа.
– Понимаю… – выдыхаю с нотками обречённости, ибо понимаю не только его, но и то, что сегодня мне предстоит работать то ли психологом, то ли исповедником. Не то чтобы у меня такое хобби… но у Корнейчукова сейчас то самое состояние, когда выговориться – надо!
– Дай я тебя поцелую! – восклицает хозяин усадьбы, но я успешно отбиваюсь от слюнявых нежностей.
Поцелуи такого рода не несут сексуального контекста, и служат лишь проявлениями приязни. На Пасху христосуются все мало-мальски знакомые, а порой и незнакомые, троекратно лобызаясь в губы без всякого разбора пола. Целуются родные и друзья после долгой разлуки, забияки в знак примирения.
Я, не будучи религиозным ни в малейшей степени, вижу в этом обычае один лишь источник неизбывной заразы, и прежде всего – распространения бытового сифилиса. Это, а ещё целование икон, мощей, причастие…[44]
– … ах да… прости, Егор… ты ж этого не любишь! – опомнившись, Николай долго и многословно извиняется, пуская пьяную слезу. С немалым трудом удаётся утешить его и перевести разговор в формат беседы пациента с психотерапевтом.
– Думаешь, я пьяный? – подозрительно щурится он, тут же вздыхая и сутулясь виновато, – Ну да, пьяный… а ты как думал?! С одним выпей, с другим… а…
Он махнул рукой и засопел на меня алкогольными парами, не сразу продолжив разговор. Слушать не слишком связные откровения решительно неинтересно. Он постоянно сбивается, повторяется и перескакивает с темы на тему.
– … гарем этот… а! – Коля резко машет рукой, будто отмахиваясь от комаров, – Пф-ф…
– Нет, – поправляется он, – есть и ничего так! Но в целом – пф-ф…
– А эти… из газет дурачки, – продолжает он, распаляясь всё больше, – всё это… красавицы чернокожие… экзотические! Я бы всех этих экзотических на одну нормальную променял бы… Веришь?
Я снова киваю.
– Во-от… – к счастью, Коле хватило и столь незначительного выражения согласия, – На одну!
Он задумывается и начинает загибать пальцы, бормоча что-то себе под нос.
– … Иду Рубинштейн, Лену… Лен! Васильеву и эту… рыженькую, как её… не Лену, но похожую!
– На пять-шесть, – поправляется он с видом монаха-схимника, идущего на великую жертву. Я невольно задумываюсь… а если бы Фира допускала гаремы, кого бы я…
… вытряхнув из головы неправедные мысли и не без труда утихомирив бунт в штанах, продолжаю слушать друга. Мозг, помучившись немного со словесным винегретом Коли, каким-то необычным образом принялся выстраивать почти внятный разговор. Прислушаться если повнимательней, так сплошное мучение, а если расслабиться слегка, то кажется, будто почти нормально говорит.
– … все эти тёщи, тести, бабки двоюродные сёстры… а?! – продолжает он изливать душу, – Всех устроить и обустроить – да так, чтобы прочих не обидеть, и не во вред делу!
– Веришь ли? – Корнейчуков с высоты своего роста несколько секунд молча смотрит мне в глаза, и очевидно, удовлетворившись увиденным, продолжает…
– Я, брат, хером политику в племенах делаю, веришь ли?! Какая любовь, какая страсть… была бы не слишком страшная, да чтоб родные полезные! Детишек уже… у-у! Благо, как пузо сделаю, так и всё… – он снова машет рукой, отгоняя комаров, – развод и свободна!
– Раскоряка! – выкрикнул внезапно он, – С одной стороны – настоящее, с паровозами и аэропланами, телеграфами и телефонами. С другой – каменный век!
Хмыкнув, я промолчал, не став ввязываться в дискуссию антропологического и исторического характера.
– А я, – продолжает плантатор, – впросак[45] попал!
Он захохотал несколько истерически, и не сразу продолжил свою исповедь о местной политике, выстроенной вокруг его хера, патефонов и синематографа. Информация, даже если делить её на десять, презабавная…
… и пожалуй, очень важная.
«А я почти не обращал внимание на это направление» – приходит запоздалое чувство вины.
– … эрзац, батенька, эрзац, а никакой не социализм! – слышу задиристый тенор с лёгкой картавинкой, и чуть погодя вижу Бурша, спорящего под фонарём с невидимым мне собеседником.
– Слом старого возможен только тогда, когда людям решительно невозможно терпеть более существующую действительность! Поэтому чем хуже в России, тем лучше! Ломать!
Ответ собеседника я не расслышал толком, но услышал Владимира Ильича.
– Какой, к чорту, гнойник?! – взвился он, и лёгкая картавость, проявляемая только в моменты сильных волнений, стала чуть заметней, – Вы уж простите, Михаил Иванович, но там не гнойник вскрывать, а резать, ампутировать по живому!
– Если уж вы решили ассоциировать Российскую Империю с живым организмом, – живо продолжал Ульянов, задиристо наступая на значительно более высокого собеседника, – то извольте! Отсекать придётся не только сгнившую плоть, но и весьма изрядно прихватить здорового тела, дабы с гарантией спасти сию химеру, прозывающуюся Российской Империей.
