Я продолжала стоять перед ней. Она выжидающе подняла голову и дерзко выставила вперед маленький подбородок. Ее волосы были рассыпаны по плечам, и она все еще не сняла ботинки для улицы. Если бы я опустилась на колени и расшнуровала их, приняла бы она это за признак моей слабости и простила бы мое поведение? Вместо этого я уселась рядом с ней и почувствовала, как маленькая кровать заскрипела под моим весом.
– Посмотри-ка на это, – сказала я и достала из кармана свою траурную брошь, держа ее на ладони.
– Что это? – Она взяла брошь, заполнившую ее ладошку.
– Я заказала ее после смерти твоего отца.
Она долго смотрела на женщину, распростертую на могильной плите в сценическом изображении горя.
– Это ты? – выдохнула она.
– Боже мой, нет. Это символ. Вот здесь есть волосы твоего отца. – Я указала на окрашенные прядки, приваренные к слоновой кости, и она провела по ним кончиком пальца.
– Ты носишь ее?
– Больше нет, но я храню ее в моей шкатулке. Однажды ты получишь ее.
– А когда вернется Элиза? – спросила она.
Наш момент близости закончился, не успев начаться. Я убрала брошь и встала.
– Сними ботинки и прибери свои игрушки. Элиза скоро придет.
Полагаю, я тешила себя мыслью, что Элиза может не вернуться. То же самое случалось со мной каждый раз, когда Мария и Агнес брали свои ежемесячные отгулы. Лондон был разверстой пастью, готовой поглотить любого, кто хотел исчезнуть там, и слугам, которым платили гораздо больше, чем в моем доме, всегда хотелось большего. Это нервировало меня. Я хранила дом в тепле, белье в чистоте, и моя кладовая была полна; все ради искупления моего необычного поведения. Я слишком долго пребывала в одной форме, чтобы измениться, – поэтому, ради возмещения, я всегда имела запас восковых свечей для служанок и дарила им подарки на дни рождения: коробки засахаренного миндаля и отрезы ситца. Никакие слуги не любят своих хозяев и хозяек – все это сентиментальные баллады и детские сказки. Но у моих служанок был свой голос, свое право влияния, и они оставались верными мне более десяти лет. Разумеется, доверие было основополагающей вещью, и оно было не вынужденным, но заслуженным. Во главе большинства других семей стояли мужчины, но для меня чисто женская семья была более опрятной, надежной и даже безопасной. Надежное и безопасное место для жизни было моей целью, моей миссией, средоточием моего бытия.
Но Элиза все-таки вернулась, с разрумянившимися щеками и витавшими вокруг нее городскими запахами: холодный воздух, солома, конский навоз и табачный чад дешевой таверны. Она вошла через задний ход и едва успела затворить ворота, как Шарлотта бросилась вниз, огибая углы с проворством гончей собаки, и уткнулась в юбки Элизы перед кухонной плитой. Обе взорвались смехом и обнялись с такой пылкой нежностью, что это показалось мне финалом театральной драмы перед занавесом. Я находилась на кухне, где попросила Агнес разместить заказ на изготовление траурной броши для доктора Мида, чтобы смягчить его душевные страдания. Я нарисовала эскиз в моем кабинете и передала его Агнес со всем достоинством, которое мне удалось собрать, хотя у меня горело лицо.
Элиза распустила свою шаль и прижала замерзшие руки к щекам, а потом поднесла их к плите.
– У моего отца в камине не горел огонь, – сказала она. – И у брата тоже. Здесь я привыкла к теплу целыми днями.
– Как поживает брат? – спросила я. Когда она говорила о нем, в ее голосе звучала неподдельная любовь, но сейчас она ответила не сразу, и ее лицо омрачилось.
– Он не вполне здоров, – сказала она.
– Ох. Тогда желаю ему скорейшего выздоровления.
Она поблагодарила меня, вручила Шарлотте жареный каштан, купленный на улице, и с удовольствием смотрела, как девочка уплетает его, но свет в ее глазах погас. С другой стороны, Шарлотта лучезарно улыбалась ей, и я снова ощутила толчок зависти, смешанной со страхом. Я понимала, что девочка любит ее, – и однажды, когда Элиза выйдет замуж или найдет себе более подходящую работу, ее уход разобьет сердце Шарлотты.
Он прибыл до полудня, и я услышала шарканье Агнес в коридоре. Я подошла к зеркалу, привела в порядок волосы и поправила ожерелье. Мое сердце громко стучало; казалось, прошел целый год, прежде чем Агнес постучала в дверь гостиной. Я садилась, вставала и снова садилась.
– Миссис Каллард. – Доктор Мид с улыбкой вошел в комнату. Потом я увидела тени у него под глазами и короткую щетину на подбородке.
– Вы устали, – сказала я.
– В самом деле? Да, наверное.
– Вы не спали?
Он вздохнул и опустился на стул напротив меня.
– Зима всегда жестока. Четверо воспитанников госпиталя умерли после Нового года. Последнего из них похоронили сегодня утром.
В уголках его глаз появились крошечные морщины, похожие на трещинки в гипсе.
– Это ужасно. Уверена, вы делали для них все возможное. И зима наконец покидает нас.
Он кивнул без особой убежденности и отпил глоток чая. Я задала отвлекающий вопрос:
– Как продвигается аукцион?
– Хромает, как полумертвая кляча.
– Но ваш дед умер уже больше двух недель назад.
