— Я и не думал обвинять его в воровстве, — простодушно произнес Обносков. — Хотя эта пропасть втягивает во все пороки, и если он теперь, добрейший Аркадий Васильевич, обманывает вас, не говоря, где он бывает, или унижается, кутя на чужой счет, то после ему придется дойти и до более крупных ошибок, может быть, просто до преступлений… Я говорю это потому, что мне кажется необходимым вовремя принять меры и удержать его на краю пропасти…
— Удержать! Удержать! — бормотал Кряжов, потирая себе лоб. — Легко это сказать!
— Тут, добрейший Аркадий Васильевич, строгость нужна, — говорил Обносков. — Нужно добиться признания, хотя это и трудно, и потом принять свои меры… Если вам трудно объясниться с ним, то я согласен, хотя это и тяжело для меня, переговорить с ним…
— Папа, ты, вероятно, сам поговоришь с ним? — быстро заметила Груня и обратила к отцу вопросительный взгляд.
— Конечно, конечно, — утвердительно кивнул головою старик и тревожно стал поправлять ворот своей рубашки, точно она его душила в эту минуту. — Ох, уж мне эти объяснения! — махнул он рукою.
— Необходимость, необходимость заставляет, — пожал с прискорбием своими узенькими плечами Обносков. — Или своим спокойствием, или человеком жертвовать приходится…
Кряжов взял фуражку и простился с дочерью и зятем. И дочь, и зять пошли за ним в переднюю.
— Ты бы ушла отсюда; простудишься, пожалуй, — заметил заботливо Обносков жене, желая на минуту остаться вдвоем с Кряжовым.
— Нет, мне нужно с отцом поговорить, — прямо ответила жена, вышедшая в переднюю с тем же намерением, как и муж.
— Вот не могла этого сделать в комнате!
— Мне одной нужно переговорить с ним.
— Значит, я мешаю? — сердито спросил муж.
— Да, я попросила бы тебя оставить нас одних, — спокойно произнесла она.
— Я и не знал, что у тебя есть тайны от меня, — злобно усмехнулся он и прибавил, обращаясь к Кряжову с усмешкой: — Дитя еще, как видите, все хочется шептаться!
Пожав руку тестю, он вышел.
— Папа, не верь, пожалуйста, ему, это все клевета! — торопливо заговорила Груня, когда за мужем затворилась дверь.
— Дитя мое, какая же может быть цель у Алексея для клеветы на Павла? — покачал головой Кряжов. — Нет, это правда, Павел обманывал меня, низко обманывал, говоря, что он работает. Обман обиден!
— Папа, милый мой, как ты скоро всему веришь! — с грустью воскликнула Груня. — Алексей ненавидит Павла, он видит в нем врага.
— Что ты, что ты! — замахал руками старик.
— Да, да, это ничтожный, мелкий и злой характер! — воскликнула молодая женщина, выходя из себя. — Он готов погубить всех, кого он ненавидит, а Павлу он завидует, к Павлу он ревнует.
— Кого это? — бессознательно спросил ошеломленный неожиданными открытиями дочери старик.
— Меня.
— К брату-то? К твоему брату? — покачал головою отец. — Дитя, дитя, всегда-то ты готова взволноваться из-за любимых тобою людей… Но нехорошо, что ты так дурно думаешь о своем муже, который тнбя любит…
— Любит! — как-то горько произнесла Груня и снова стала просить отца: — Но, ради бога, осторожнее говори с Павлом. Ты знаешь его строптивый характер. Он не потерпит ни грубости, ни полицейского надзора в доме… Позволь лучше мне переговорить с ним…
— Ну, хорошо бы ты поговорила с ним! — улыбнулся Кряжов. — По головке его же погладила бы.
— Ну, так дай слово быть осторожным, — настаивала Груня.
— Хорошо, хорошо! Ведь не зверь же я, в самом деле, — успокоивал ее Кряжов, задумчиво качая головой и выходя из дверей.
Груня, бледнее обыкновенного, возвратилась в комнаты. Обносков нетерпеливо ходил взад и вперед по гостиной.
— Скажи, пожалуйста, что за секреты могут быть у тебя с отцом, — остановился он перед женой, зорко и ревниво щуря свои калмыцкие глаза, сверкавшие злобным светом из-под очков.
— Если это секрет от тебя, то, значит, именно его-то содержания я и не могу передать тебе, — холодно проговорила жена и пошла в свою комнату.
— Однако ты с некоторого времени принимаешь все чаще и чаше в обращении со мною такой тон, какого я не желал бы слышать, — внушал он ей, пытливо всматриваясь в ее лицо. — Прошу тебя раз и навсегда не играть в эту игру.
— Мне кажется, что нам скоро придется перестать играть в какую бы то ни было игру, — твердо сказала жена. — Тем более, что здесь, кажется, все только и умеют играть в кошки и мышки: кто кого поймает, тот того и давит.
— Что с тобой? — нахмурился муж, как осенняя ночь. — Уж не этому ли негодяю обязан я всей сегодняшней сценой?
— Нет, ты во всем обязан одному себе, — насмешливо ответила молодая женщина, улыбаясь болезненной улыбкой, и вышла из гостиной.
Обносков походил большими шагами по комнате и решился объясниться с женою на другой день при первой удобной минуте. Однако на следующий день его жена ускользнула от объяснений и вышла со двора гораздо раньше, чем Алексей Алексеевич собрался начать важные для него переговоры…
