– Благодарю, господин полковник. Я упомянул об этом для того лишь, чтобы просить вас отложить этот разговор и разрешить мне вернуться на передовую.
– К сожалению, это невозможно, Брянов, – вздохнул Монтеверде. – Я получил личный приказ Черняева доставить вас к нему. Никакие особые условия в этом приказе не оговорены, и поэтому вы тотчас же выедете со мной в штаб.
– Но, господин полковник, хотя бы объясните, чем вызвана эта спешка? Снять боевого офицера с командования частью в разгар сражения – согласитесь, случай экстраординарный, и я имею право на разъяснение.
Монтеверде долго молчал, раскачиваясь на носках и изредка похрустывая пальцами. Потом сказал нехотя:
– Вы хороший офицер, но плохой политик, Брянов. Однако я верю в вас, вы лично мне симпатичны, и я скажу то, что говорить не следовало бы. Полковник Устинов, что был у вас командиром роты, – сослуживец генерала Черняева.
– Значит, эта пьяная свинья… – Брянов усмехнулся, покачал головой.
– Остальное вы узнаете у самого генерала. Лошади ждут, капитан.
К вечеру бой стал затихать. Стрелки израсходовали боеприпасы, коморджии не справлялись с доставкой патронов; стрельба делалась все реже, а затем и прекратилась. Хорватович больше не атаковал, поняв наконец, что сражение проиграно, и решив возобновить его на следующее утро, за ночь выведя из боя Медведовского и поставив ему новую задачу. Единственным реальным результатом многочасовой стрельбы и топтания на месте был прорыв батальона Брянова и захват турецкой батареи. Остальные батальоны продвинулись мало либо не продвинулись совсем; их не имело смысла держать на временных рубежах, и командование корпуса отвело все части на прежние позиции. Все, кроме бряновского батальона и отдельно расположенной роты Олексина: в сумятице новых перемещений об этой роте просто-напросто забыли.
– Слава богу, темнеет, – сказал Совримович. – До утра можем не беспокоиться: ночью турки не полезут.
– А если полезут? – спросил Отвиновский.
– Ночью они не воюют. Коран не позволяет.
– Какой там Коран, когда Хорватович провалился с атакой! – усмехнулся Отвиновский. – Самое время ответить ударом.
– Вот перейдете к ним и будете командовать по-своему, – желчно пошутил Олексин.
– Да, уж такого случая я не упущу.
На ночь поручик выставил усиленные секреты, приказав остальным спать. Измотанные пустым ожиданием, солдаты, поужинав всухомятку, тут же и завалились, но командиру не спалось. Он понимал, что Отвиновский прав: лучшего времени для контратаки, чем эта ночь, нельзя было себе представить. Он запретил жечь костры, чтобы не объявлять о себе до времени, и теперь мерз в шинели, заботливо захваченной Захаром. Сидел, привалившись спиной к дереву, думал о войне, но думал так, будто война эта уже прошла, и потому думал с грустью, словно вспоминая и ее, и свой нетерпеливый порыв, и наивные желания что-то сделать, как-то отличиться, кому-то принести пользу. «Кому я хотел принести пользу? Кому? – с горечью думал он. – Кому нужны наши жертвы, когда даже Хорватович – даже Хорватович! – вынужден тратить столько сил не на благо родины, а лишь для укрепления своего влияния и положения. Даже Хорватович, бесспорно самый талантливый и яркий из тех, кого я встречал в Сербии…»
Продрогнув окончательно, он решил пройтись, а заодно и проверить секреты. Совримович спал, поеживаясь от ночной свежести, и Олексин не стал его будить. Растолкал Захара, шепотом объяснил, куда и зачем идет, и шагнул в кусты, осторожно ставя ногу, чтобы не наступить на кого-либо из спавших вповалку войников.
В секретах не спали, а если и подремывали, то по очереди. В одном месте Олексина чуть не обстреляли – в темноте до окрика клацнул затвор, – но в целом обходом поручик был доволен и даже приободрился, согревшись и поверив в своих людей. Все ощущали близость врага, предчувствовали завтрашний бой, и от прежней мирной безмятежности не осталось и следа.
– Стой, кто идет?
– Свой. Поручик Олексин.
Окликнули по-сербски, но Гавриил понял, что окликал не серб. Шагнул ближе, вгляделся в поднявшегося из-под куста волонтера.
– Вы, Карагеоргиев?
– Не сплю, – вместо того чтобы представиться, сказал Карагеоргиев. – Напарник спит, через час разбужу. Если не возражаете.
– Пусть отдохнет. – Гавриил сел рядом, спустив ноги в отрытую тут, под кустом, ячейку. – Что турки?
– Угомонились. С вечера жгли костры, кричали «алла!». Довольно воодушевленно.
– Значит, с рассветом ударят.
Карагеоргиев промолчал. Поручик посмотрел на его размытое темнотой лицо, подумал, покусывая прутик.
– Кому вы хотели помочь, Карагеоргиев? Как вы оказались в Сербии, зачем оказались, почему? Конечно, вы опять можете мне не ответить, это ваше дело. Но я спрашиваю без задней мысли: сегодня я задал этот вопрос себе и… и не смог ответить.
– Не смогли ответить за меня или за себя?
– За себя.
– Хотите, чтобы это сделал я?
Гавриил не видел, но чувствовал, что Карагеоргиев насмешливо улыбается.
– Сделайте милость, – сухо сказал поручик.
Его оскорбила явная издевка волонтера, и от прежнего желания говорить уже ничего не осталось.
